«Да возродится семя, упавшее в землю, в новой жизни!»
Сознание вновь благодатно дрогнуло в нем, и он внезапно понял, что он уже не капитан Шустров, но все же кто-то весьма близкий этому последнему. Мучительные слезы закипели в нем, и он тяжко расплакался, словно все его сознание исходило одними горькими слезами и мученьями. Тот же голос спросил его:
— О чем ты? Что видишь ты?
Он отвечал:
— Я вижу изодранные лоскуты тела человеческого на острых колючках проволок. Капли крови падают с них на землю, как слезы, насыщая почву. Я вижу туловища, раздавленные в кровавое месиво, и землю, скользкую от крови. Я вижу зарева пожаров, изуродованные лица и все ужасы войны. Вот отчего мои муки!
— Что думаешь ты?
— Я думаю, возможно ли, чтобы ужасы эти творились во имя преходящих материальных благ? Во имя приобретения земель? Во имя успехов торговли?
Он вновь почуял на себе светлое дыхание чистых уст гения жизни и услышал снова в просветленном сознании своем:
— А теперь? Что думаешь ты теперь?
— Я думаю: человечеству не открыты истинные цели войны; истинные цели войны направлены лишь к свержению ее кровавого ига.
Голос спросил:
— О чем вспомнилось тебе?
— Я вспомнил. Когда один студент убивал старуху-закладчицу, он думал, что он убивает ее лишь для того, чтобы воспользоваться ее богатствами. А вышло, что он убил ее лишь для того, чтобы начертать в сердце своем: убивать нельзя!
— Какой же вывод делаешь ты в пробужденном разуме своем?
— Я еще раз делаю вывод. Человечеству неведомы истинные цели войны. А между тем, везде и всегда человечество воюет лишь за идею вселенского мира. Только ради нее! Иначе сказать: во времени — народ воюет с народом, вне времени — война истребляет войну.
— Легче ли тебе?
— Со дна сознания моего будто поднимается радостный трепет, как светлое облако.
— Почему? Кем стал ты теперь? Что раскрылось твоему взору?
— Я — розовое облако светлой зари счастья народного. Я вижу: вот подо мной великий город с шумной радостью приветствует братающиеся народы, только что подписавшие грамоту вселенского мира. Войны больше нет; она съела самое себя, как отвратительное чудовище! Я слышу ликования всего света!
— Что чувствуешь ты?
— Слезы бесконечной радости падают из моего розового лона на счастливый город, как золотой дождь. Голубоглазые дети с венками на головах приветствуют меня, как счастливое знамение новых дней. Я слышу их безмятежные крики: «Розовое облако! Прими наш привет, о, розовое облако!»
— Капитан Шустров!
Он весь вздрогнул, проснулся и вскочил на ноги. Протирая заспанные глаза, он огляделся.
Над зловещим городом зловеще горела багровая, как кровь, заря. Барабаны сердито трещали. Из темных подземелий выходили железные люди, молчаливо строясь в ряды. Среди безмолвных небес, раскинувшись, как пламенный цветок, внезапно разорвалась шрапнель. В багровом тумане показались тучеобразные колонны медленно надвигавшегося неприятеля. Капитан Шустров стал впереди солдат, весь сосредоточенный и строгий.
— Я сегодня буду убит, — тихо шепнул он молоденькому, совсем безусому офицерику. — Вы замените меня. Я вам верю, как себе.
И с тем же чувством, с каким он, бывало, в дни далекого детства подходил к причастию, он медленно извлек из ножен свою блеснувшую багровым лучом саблю.
— С нами Бог! Вперед!
В. НикольскаяВИДЕНИЕ(Из мира таинственного)
Случилось это в зиму 1913 года, то есть за несколько месяцев перед великой Европейской войной. Мне пришлось провести Рождество в Польше, в В-ской губернии у родственников, которые, где бы они ни были, в Варшаве, Кракове или вообще за границей, всегда возвращались на Святки в свой древний исторический замок, где во времена оны живали польские короли.
Патриархальная польская семья — старики очень верующие, молодежь, хотя и с налетом веяний и идей модернизма, но все же набожная, может быть, впрочем, только наружно: это очень умело поддерживают ксендзы до сих пор. Традиционные исповеди и службы в каплицах еще не вышли здесь из моды.
Помещичий дом или, как все называли его, замок — старый-престарый, — я затрудняюсь даже сказать, сколько столетий насчитывал он, мрачное, потемневшее от времени здание, страшно заинтересовал меня. Гостить мне здесь пришлось в первый раз, и я удивлялась, как равнодушно и старые и молодые члены семьи относится к своему родовому наследию, которое являлось таким интересным памятником старины. Архитектурой своей он походил на те замки, которые мы видим теперь почти исключительно только в иллюстрациях, но которые до войны в Польше все же существовали, со всеми их характерными признаками, — не было разве только традиционного для исторических строений такого рода рва с подъемным мостом, и это отчасти портило впечатление. В таких замках нередко обитали в прежние времена и католические монастыри.
Здание сохранилось почти в полной неприкосновенности — замок, очевидно, не перестраивался и не переделывался. Высокие сводчатые комнаты — настоящие покои; длинные галереи-коридоры — целые лабиринты, в которых незнакомый с расположением мог легко запутаться; многочисленные кованные железом двери со ступеньками вниз, люки, лестницы, ведущие в башни, бесконечные переходы! Не нужно было даже обладать пылкой фантазией, чтобы нарисовать себе яркую картину возможного прошлого. Конечно, это не была Испания с ее знаменитыми подземельями и пытками, но кто знает, какие события разыгрывались когда-то в этом историческом месте, что скрывали эти тяжелые кованные низенькие двери, эти железные люки?!
Трусливой я никогда не была, а потому с особенным наслаждением разгуливала по бесконечным галереям и переходам замка, подолгу останавливаясь около таинственных дверей и люков. Мне слышались там какие-то голоса, звуки, шорохи…
Кузен — один из членов семьи — только посмеивался надо мной и уверил, что все кладовые и погреба пустые и, кроме пыли и грязи, там ничего нет. Действительно, когда- то, в славные времена, в этих погребах хранилось старое доброе вино и знаменитый польский мед — еще и теперь там кое-где валяются пустые выдохшиеся бочки и битые бутылки; есть в кладовых какое-то тряпье и ломаные ящики. Если меня эти «исторические реликвии» интересуют, я могу-де спуститься туда, но там можно задохнуться от пыли и спертого удушливого воздуха.
Была в этом замке, как полагается, и библиотека — громадная, с высокими окнами, сводчатая комната, уставленная чудными старинными шкафами, где скрывались настоящие сокровища литературы на всевозможных языках.
Из всех комнат эта больше всего привлекала меня. Я любила сидеть здесь в громадном — утонуть можно — кресле в сумерки, когда очертания предметов становились уже неясными и в комнате не зажигалось ни одного огня, а она ярко освещалась через высокое окно лунным светом.
Фантазия разыгрывалась и создавала яркие картины прошлого. В каждом шорохе слышался голос былого, в каждой скользящей тени чудились таинственные призраки. Становилось жутко…
В замке старое удивительно смешивалось с новым на каждом шагу в жилых комнатах, где прежней обстановки почти не сохранилось, только парадные комнаты, большая зала, охотничья комната и старая столовая необъятных размеров, вся из целого дуба, сохранились в неприкосновенности, но они стояли запертыми, и туда никто не ходил.
Убирались они только раза два-три в год перед большими праздниками, так что вся обстановка там всегда была покрыта толстым слоем пыли. Иногда мне приходила фантазия, и я, взяв ключи у старика-кастеляна, отправлялась туда.
Вначале я обыкновенно рассказывала об этом, описывала свои переживания, но потом бросила, так как надо мной только посмеивались, называя фантазеркой. Пугали привидениями, советовали переночевать в запертой башне, в которой якобы когда-то томились узники, где происходили ужасные казни-самосуды и где теперь бродят души умерших.
Приходилось отшучиваться в том же духе. Если я была фантазеркой, то, во всяком случае, ни в какие привидения, ни в какие явлении загробного мира и силы ада, ни во что сверхъестественное я не верила и, бродя по пустынным галереям и комнатам старого здания, страха совершенно никакого не испытывала. Единственно, где я чувствовала некоторую жуть — это в каплице, где все стояло так, как, может быть, целые столетия назад, и где служба совершалась только раз в год, перед Пасхой, и куда в остальное время никто, кроме кастеляна, не заглядывал. Особенное внимание на себя обращало здесь распятие — слоновая кость на железном кресте — фамильная древность, произведение знаменитого итальянского мастера, огромной ценности, и картина на стене, уже сильно выцветшая от времени, — изображение не то предка, не то святого, но с таким злобным лицом, что невольно становилось страшно. Находилась эта каплица за парадными комнатами, в самом отдаленном конце замка, как раз у той башни, где мне советовали провести ночь, чтобы познакомиться с привидениями и «тому подобной чертовщиной», как выражался мой двоюродный брат Казимир. Насмешник по натуре, он всячески старался меня задеть и заставить меня доказать, что я действительно не боюсь никакой «чертовщины», не боюсь и этой башни.
— И отправлюсь, и переночую, — храбрилась я, по правде сказать, не имея ни малейшего желания испытать это удовольствие: хотя я была и не робкого десятка, но перспектива провести всю ночь одной в заброшенной башне, где, вероятно, не было никаких привидений, но зато была масса крыс, не особенно улыбалась мне.
— Ты только притворяешься храброй, на самом же деле ты большая трусиха и не только в башне, но даже около, в каплице, не проведешь одна и часа ночью! — ехидничал Казимир.
— А ты попробуй-ка сам, если считаешь себя таким бесстрашным! Вот, в самой каплице, например. Там, говорят, под Рождество отпевают замученных в башне! Я-то и не хвастаюсь своей храбростью, а вот ты покажи свою! Пари держу…
— Пари держишь? Не держи, проиграешь!