Черный ангел — страница 25 из 48

Павел хотел что-то сказать, но астролог уже скрылся. Цесаревич сел и глубоко задумался. Двое рыцарей из своей засады видели, как тихо шевелились его губы. Но вот он вскочил и тихо засмеялся.

— Шлиссельбург… Шлиссельбург… — громко произнес он. — Посмотрим…

Его лицо приняло суровое выражение и, тяжело стуча ботфортами и гремя шпорами, он вышел из фонаря.

VI

Когда затих шум его шагов, рыцари-двойники вышли из своей засады.

Александр Юрьич был спокоен. По-видимому, подслушанный разговор давал ему какую-то разгадку.

Напротив, князь Арсений был очень взволнован. Как почти все молодое дворянство того времени, он обожал императрицу, такую ласковую, такую снисходительную к ним; напротив, суровая Гатчина пугала избалованную молодежь.

— Что же делать? — взволнованно спросил он, обращаясь к Бахтееву. — Предупредить императрицу?

Бахтеев пожал плечами.

— О чем? О том, что смерть стоит у нее за плечами? На это у нее есть свои медики.

— Но бумага… — начал Шастунов.

— Один намек на эту бумагу — и вы будете в Шлиссельбурге, предварительно побывав в Тайной канцелярии, — ответил Бахтеев.

— Но что же делать? — снова повторил Шастунов.

— Что делать? Да ничего. Случай позволил нам узнать государственную тайну. Что мы можем сделать из нее?

Шастунов опустил голову. Он чувствовал, что его двойник прав. Через минуту он поднял голову.

— Князь, — начал он, — я обещался вам помогать и, конечно, сдержу свое обещание, но я хотел бы спросить у вас кое о чем…

— О чем же?

— Во-первых, кто этот астролог или маг, этот похититель бумаг?

— Будьте осторожнее, — сурово возразил Бахтеев. — Это один из могущественнейших людей нашего времени. Здесь, при нашем дворе, он известен под именем шевалье де Сент- Круа. Это один из древнейших родов Франции. Вы сами слышали или, наверное, поняли, что он стоит во главе широкой организации…

— Масонов? — спросил Шастунов.

— Это все равно, масоны — те же рыцари Кадоша, Розового Креста, Розенкрейцеры, — это не делает разницы. Вы слишком много узнали сегодня, — закончил князь Бахтеев, — но…

— Но вы можете мне верить, — горячо воскликнул Шастунов и протянул руку своему собеседнику. — Можете рассчитывать на меня.

— Благодарю вас, я верю вам, — серьезно ответил Бахтеев, крепко пожимая протянутую руку. — Я еще сегодня рассчитываю на вашу помощь.

— Я уже обещал вам, — коротко ответил Шастунов.

Они вышли в залу в ту минуту, когда танцы уже прекратились и все гости направлялись в столовую к роскошно сервированным столам. Впереди шла императрица, опять под руку с князем Никитой.

Все уже сняли маски. Юный Александр шел под руку с Варенькой, одетой турчанкой.

Шастунов с любопытством искал в толпе шевалье, но его нигде не было видно.

Со своего места императрица тоже, видимо, кого-то искала глазами. Наконец она обернулась к стоявшему за ее креслом Бахтееву.

— А где же астролог? — спросила она. — Кто этот современный Нострадамус?

— Это шевалье де Сент-Круа, ваше величество, — ответил Бахтеев, — но его уже нет, к сожалению.

— А, — произнесла Екатерина, — эмигрант?

Павел казался расстроенным; он был очень бледен, хмурил брови, кусал губы и пофыркивал носом.

Екатерина не любила засиживаться за едой, и потому, несмотря на обилие и изысканность раннего ужина, он не затянулся. Впрочем, сама императрица не любила никаких изысканных блюд.

После ужина государыня, со свойственной ей ласковостью, говорила с гостями, обласкала красавицу княжну Бахтееву, никого не обошла своим вниманием и вскоре уехала; за ней последовали и цесаревич с сыном.

После ее отъезда бал продолжался с новым оживлением, и гости знали, что до второго ужина, то есть до рассвета, князь их не выпустит.

Гости, уже узнавшие друг друга под маскарадными костюмами, по большей части в перерывах между танцами уходили парами, отыскивая укромные уголки в бесконечных анфиладах бахтеевского дворца, почти все комнаты которого были превращены в цветущие беседки, голубые гроты, среди которых, причудливо освещенные цветными огнями, били фонтаны. В большом зимнем саду гости могли рвать прямо с деревьев апельсины и персики, на свободе летали канарейки, благоухали редкие цветы…

Этот праздник по сказочности обстановки сравнивали со знаменитым потемкинским праздником в Таврическом дворце, когда великолепный князь Тавриды приехал после победоносной войны. Последний его праздник, после которого, так и не «вырвав больного зуба», он уехал, томимый мрачными предчувствиями, — уехал, чтобы умереть в глухой степи…

Под темными кипарисами, в углу сада, сидел молодой князь Бахтеев. Он то и дело посматривал на часы. Его новый друг Шастунов покинул его после ужина для прекрасной турчанки.

Князь вынул из кармана так взволновавшую его записку и задумался.

Эта записка, повергшая в такое недоумение князя Шастунова, была написана масонским шифром, долго бывшим тайной, доступной только избранным[20].

— Полночь… Монсеньор… — прошептал он.

Он передернул плечами и нетерпеливо встал.

Он пошел искать князя Шастунова. Ему посчастливилось найти князя Арсения Кирилловича в то время, когда Варенька с дамами ушла на свою половину.

— Князь, — сказал Бахтеев, — вы обещали мне помощь. Обращаюсь к вашему великодушию. Готовы ли вы?

Хотя Шастунов ожидал свою очаровательную турчанку и рассчитывал провести вместе с ней сегодня время, он, не колеблясь, ответил:

— Я готов.

Бахтеев отвел его в сторону и торопливо начал:

— Сегодня в полночь будет важное собрание… Дело идет о будущем Русской империи…

— Я слышал, — кивнул головой Шастунов. — Я знаю, о чем вы говорите.

— Не все, — ответил Бахтеев, — вот что самое важное. На этом собрании будет присутствовать цесаревич…

— Цесаревич! — взволнованно воскликнул Шастунов.

— Тсс… — прервал его Бахтеев, — да, он будет.

— Что же я должен делать? — спросил Шастунов.

— Вы будете охранять особу его высочества, — ответил Бахтеев. У него много врагов. Вы проводите его до Гатчины после собрания.

Несколько мгновений Шастунов колебался.

— Скажите мне, князь, на честное слово, — твердо произнес он наконец, — это не против императрицы?

— Нет, — задумчиво ответил Бахтеев, — нет. Круг ее судьбы завершился. Никакая человеческая сила не спасет ее от реющей над ней смерти. Дело идет о будущности империи.

— Тогда я ваш, — ответил Шастунов.

Бахтеев взглянул на часы.

— Пора. Едем.

С легком вздохом последовал за ним Шастунов. Он думал о прекрасной турчанке.

VII

Несмотря на то, что было только начало ноября, снег уже выпал и стоял легкий мороз.

Легкие санки князя Бахтеева, запряженные кровным рысаком, купленным за пятьсот золотых из московских конюшен князя Алексея Орлова, понеслись по Невской перспективе, свернули на Фонтанку, миновали дом Державина и соседний с ним дом Гарновского, фаворита Потемкина, и остановились у большого сада, в глубине которого стоял барский дом, в деревне Калинкиной, там, где теперь Калинкинский мост.

Кругом было тихо. Вокруг ни души.

Бахтеев выскочил из саней, за ним Шастунов. Шепнув что-то кучеру, Бахтеев торопливо направился к калитке у ворот.

У калитки висел небольшой металлический щит в форме треугольника, и при нем бронзовый молоток.

Бахтеев дважды сильно ударил молотком по щиту. Через несколько мгновений со двора послышался недовольный голос:

— Кто там? Хозяев нет дома.

— Свет с востока, брат, — коротко ответил князь.

Сейчас же послышался шум отодвигаемого засова, затем щелканье замка, и калитка отворилось.

Бахтеев и Шастунов переступили ее порог.

Бахтеев, видимо, хорошо знал это место.

Он прямо и уверенно направился по широкой аллее, повернул в глубокой тьме направо, потом налево и через несколько минут очутился у маленькой двери бокового флигеля. Он ударил в эту дверь несколько раз с неровными промежутками, и дверь распахнулась, открывая длинный, узкий, слабо освещенный коридор. Коридор кончался небольшой комнатой, из которой вели три двери.

Бахтеев остановился.

— Князь, — начал он, — в последний раз спрашиваю вас: остаетесь ли вы при своем намерении помочь мне? Я со своей стороны даю вам слово, что ваша помощь нужна только для безопасности цесаревича. Если вы колеблетесь, вы свободны уйти. Когда начнется заседание, будет поздно. Судьба остановила свой выбор на вас.

Взволнованный необычайным приключением, чувствуя непонятное доверие к Бахтееву, Шастунов ответил:

— Князь, я не беру назад своего слова.

— Вы не раскаетесь, — горячо ответил Бахтеев. — Пока вы должны оставаться в этой комнате. Но… тсс!.. Пора… Прощайте… Ждите…

В воздухе резко прозвучал гонг. Все стихло. Князь Шастунов остался один. Тяжелое раздумье овладело им. Он почувствовал себя в положении человека, вовлеченного в заговор, цели и путей которого он не знал. Он сам удивлялся себе, как мог он так легко дать увлечь себя. Он знал отношение императрицы к масонам, знал, что, если его участие в предприятии масонов дойдет до нее, то не только его карьера погибнет навсегда, но ему грозит еще жестокая кара.

Императрица не знала жалости, если подозревала кого- нибудь в посягательстве на ее высокие права. А масонов она именно считала врагами царей и престолов.

Но, с другой стороны, Шастунова успокаивала мысль, что сам цесаревич не видел в масонах преступников и согласился приехать к ним. И хотя, как и большинство гвардейской молодежи, он относился несколько неприязненно к великому князю, тем не менее он не мог не отдать должного врожденному благородству Павла, прямоте его характера, неспособного на низость, хотя необузданного и часто увлекающего цесаревича на жестокость или несправедливость.

Кроме всего, молодой Шастунов был честолюбив, и в глубине его души жила глубокая вера в слова рыцаря Кадоша, что дни императрицы сочтены. И потому — оказать теперь услугу завтрашнему императору не значило ли сделать блестящую карьеру? Эта последняя мысль смутно шевелилась в нем. В напряженном состоянии своей души он не замечал времени. Было жутко и тоскливо в уныло освещенной четырехугольной комнате. По стенам стояли скамьи, в углу высокое кресло, посредине что-то вроде аналоя. Трудно было в мертвой, удручающей тишине подслушать полет времени. Часы могли казаться минутами и минуты часами. Шастунов ходил взад и вперед. Наконец тревожное ожидание чего-то до такой степени напрягло его нервы, что он не мог более переносить одиночества. Он подошел к одной из дверей, — заперта. К другой, — тоже. К третьей, — она свободно открылась от толчка: это была та дверь, через которую поспешно скрылся от него Бахтеев.