Она вернулась и снова легла. Но ее шаги и оклик все же услышала спавшая у других дверей спальни Марья Савишна. Она вошла.
— Ничего, ничего, Марья Савишна, — ласково отозвалась императрица на ее вопрос. — Спи спокойно, мне почудилось.
Марья Савишна, перекрестив императрицу, ушла к себе.
Настала тишина.
В полосе лунного света в малом кабинете появилась на миг темная фигура…
6-го ноября, ранним утром, когда еще деревья серебрились инеем в морозном воздухе и чуть брезжил свет зачинающегося дня, великий князь Павел был уже на ногах и прошел в парк в свою любимую беседку.
Там, среди густо окружавших ее дубов, он любил предаваться своим мыслям.
Все было тихо кругом. Он был один.
Тяжелые подозрения томили его. За долгое время царствования своей матери он привык никому не верить и всех подозревать.
Лишенный широкой деятельности, отстраненный от всякого участия в управлении государством, хотя и наследник, он предавался своим одиноким думам и составлял несбыточные, полубезумные планы. В своем вынужденном уединении он часто обращался мыслью к своему отцу, и мало-помалу всю нежность своего сыновнего сердца перенес на него. Он не знал ласки матери… И в его глазах отец его был жертвой, хотя мог бы быть героем. Он боялся участи отца, и разоблачения Сент-Круа доказали ему, что его предчувствия справедливы.
В это утро он был в особенно нервном настроении. Было несомненно, что опасность надвигается, что она уже близка. Ему грозила участь отца.
Что иное могло значить — вызов Александра, чрезвычайное собрание Сената?
Тусклым взором оглянул он низенькие домики казарм, где помещались его верные голштинцы, и болезненная, грустная улыбка скользнула по его губам.
Он представил себе несметные полчища победоносных войск, обожавших его мать.
— Потешное войско, — с горечью произнес он, — забава. Дитя неразумное в сорок лет. Безумец… Шлиссельбург…
Время летело незаметно. Уже давно проиграли утреннюю зарю. Забили барабаны. С напудренными косами, вытягивая по-журавлиному ноги, задыхаясь в узких, высоких воротниках, уже давно в экзерциргаузе парадировали его верные голштинцы, удивляясь тому, что «их» великий князь не присутствует на учении.
А великий князь, словно ожидая чего-то рокового с минуты на минуту, все быстрее и быстрее ходил из угла в угол в своей беседке.
Ученье приходило к концу. Павел остановился на пороге и стал напряженно всматриваться в даль, на прямую, длинную дорогу, откуда он мог ждать всего…
Вдруг сердце его сильно забилось. Он увидел на белой дороге темную движущуюся массу, словно толпу. Все ближе, ближе… Нет, это не толпа. Это бешено несущаяся коляска четверней, окруженная небольшим конвоем.
В коляске кто-то в форме… Вот шлагбаум сразу поднялся перед ними, не задерживая их стремительной скачки.
Что это? Человек в коляске что-то кричит; часовые у ворот берут на караул.
— Предатели! — хотел крикнуть великий князь, но словно оцепенение охватило его. Он замер на пороге беседки.
Ворота распахнулись. Коляска на миг приостановилась. Сидящий в ней что-то спросил у часовых. Они указали на беседку. Лошади рванули и через несколько мгновений, тяжело храпя, остановились около нее. Конные спешились.
Из коляски в одном мундире выпрыгнул молодой генерал, и великий князь отшатнулся, узнав в нем ненавистного Зубова.
В одно мгновение Павел отскочил в дальний угол и, обнажив шпагу, с налившимися кровью глазами, весь дрожа, готовился встретить нежданного посетители.
Как вихрь, пронеслись в его голове мысли:
«Манифест. Шлиссельбург… Отец… Нет, лучше смерть, их мало, мои голштинцы меня не выдадут… Я повешу его здесь же, на любом дереве…»
Зубов перешагнул порог. Увидев искаженное бешенством лицо Павла, он словно оробел и беспомощно обернулся назад, как будто ожидая себе поддержки.
— А! — хриплым голосом закричал Павел, поднимая шпагу. — Вы не возьмете меня живым! Я убью вас, сударь, слышите, убью! Но вам не удастся лишить меня моих природных прав! Вы не увезете меня в Шлиссельбург… Я обращусь в войску… к народу… — Он задыхался от бешенства. — Я сам издам манифест и в нем я скажу… — снова начал он и вдруг замолчал, пораженный представившимся ему зрелищем.
Вчерашний «полудержавный властелин», надменный и дерзкий Зубов стоял на коленях, умоляюще протягивая к нему руки. По его красивому, искаженному теперь страхом или горем лицу неудержимо текли слезы, губы дрожали…
Гнев Павла сразу упал и сменился глубоким удивлением.
Молчание длилось долго. Наконец Зубов, все не вставая с колен, прерывающимся голосом произнес:
— Государь, ваше величество…
Павел протянул вперед руки и потом закрыл ими свое горящее лицо…
Переход от ожидаемого Шлиссельбурга к трону был слишком резок. Павел молчал.
Некоторые полагают, что в эту роковую минуту окончательно было нарушено равновесие его души, что в эту минуту им овладело безумие, оставившее следы на всем его недолгом царствовании.
— Ваше величество, — прервал молчание Зубов, — сегодня в семь часов утра великой Екатерины не стало, — и, не в силах сдержать своего искреннего отчаяния, он громко зарыдал.
Да, его отчаяние было несомненно искренно. Со смертью императрицы он терял все; кроме того, он имел основания бояться за свою дальнейшую судьбу.
Павел порывисто подошел к нему и вложил шпагу в ножны.
— Встаньте, сударь, — произнес он, протягивая ему руку.
Шатаясь, Зубов встал.
— А манифест? А завещание? — быстро спросил Павел.
— Их нет, ваше величество, — ответил Зубов. — Шкатулка оказалась пуста, вот ключ от нее.
С этими словами он протянул императору небольшой золотой ключик.
Павел машинально спрятал его карман.
— По-видимому, императрица, — продолжал несколько ободрившийся Зубов, — уничтожила эти акты по чувству врожденной ей справедливости.
Павел быстро взглянул на него, ничего не сказал.
— Как она умерла? — спросил он.
И Зубов, все еще волнуясь, рассказал, как умерла императрица. Она встала, как всегда, потом прошла в уборную и долго оттуда не выходила. Перекусихина, встревоженная этим, хотела войти, но что-то мешало отворить дверь.
Тут голос Зубова прервался.
— И это оказалось тело императрицы, — с рыданием закончил он. — Она умерла от удара. Она еще дышала, когда прибыл лейб-медик и он… Но ничего нельзя было сделать…
Сосредоточенный и угрюмый, слушал Павел взволнованный рассказ Зубова. Потом вдруг он произнес:
— Я не имею зла на вас, сударь. Все останется по-прежнему. Назначаю вас инспектором артиллерии.
Зубов снова упал на колени и поцеловал руку императора.
— А теперь — во дворец! — произнес Павел.
Известие о смерти императрицы уже распространилось по Гатчине.
Едва Зубов, по приказанию императора, распорядился подать экипаж, как, взволнованная и бледная, прибежала императрица с маленьким Константином. Император приказал собираться и ей. Через четверть часа экипажи уже мчались по петербургской дороге.
Невообразимая тревога царила во дворце. Всех, как громом, поразила весть о смерти императрицы. Крепкая и сильная, несмотря на свои шестьдесят семь лет, она сумела соединить в одной себе, за время своего тридцатишестилетнего царствования, всю власть, все вожделения народа; но мысль, привычная идти одним путем, останавливалась, как с разбега, перед фактом ее смерти, оставляющей за собой страшную пустоту. Весь уклад общественной жизни, особенно военной, вдруг подвергался страшной ломке, так как всем были известны антагонизм и крайнее различие взглядов между матерью и сыном, теперешним императором. Буквально все население столицы было охвачено паникой, особенно люди, близкие ко двору…
Они ждали опалы и чуть не казни.
Среди растерявшейся толпы цесаревич быстрыми шагами прошел к телу матери. Труп Екатерины положили на широкую кушетку в ее кабинете. Правая рука свесилась, лицо было спокойно и строго тем величием смерти, которое кладет она на чело избранников.
Павел молча опустился на колени перед этим трупом, еще накануне одушевленным великой волей, потрясавшей миром.
Близ него стояли Безбородко, Зубов, находившийся в полубессознательном состоянии, и прискакавшие следом за Павлом из Гатчины его любимцы Кутайсов и Аракчеев.
Стоя на коленях, низко опустив голову, прильнув губами к холодной руке императрицы, словно застыл в своей скорбной позе юный Александр.
— Ваше величество, — прошептал Безбородко, — надо немедля подписать манифест.
Император вздрогнул и быстро поднялся с колен.
— Да, да, — торопливо ответил он, — пойдемте.
Они вышли в большой приемный кабинет.
Безбородко разложил на столе текст манифеста.
— Не правда ли, граф, — вдруг произнес Павел, — какая по воле Божьей перемена. Ведь это не тот манифест?
И, быстро проглядев манифест, возвещавший его вступление на престол, Павел подписал его.
— Это именно тот манифест, — с едва заметной улыбкой произнес Безбородко, — тот, который нужен для блага Российской Империи.
Павел молча вышел.
В это время прибыл почетный караул от Кавалергардского полка, под командой князя Шастунова.
Император узнал его.
— А, полковник, здравствуй! — громко приветствовал он молодого поручика.
Князь Шастунов вспыхнул от удовольствия и отсалютовал государю шпагой.
Бесконечной вереницей тянулись придворные отдать последний долг праху императрицы.
Утомленный император прошел в библиотеку.
Все случившееся так сильно подействовало на него, что он чувствовал потребность в одиночестве.
Но его одиночество было скоро нарушено.
Тяжелые портьеры раздвинулись, и перед императором появилась стройная фигура шевалье де Сент-Круа.
— В тяжелую для вашего величества минуту я решаюсь предстать пред вами, — начал он с глубоким поклоном, быстро очерчивая в то же время в воздухе правой рукой мистический треугольник.