И он вдруг провалился в снег до самых плеч. Я помог ему выбраться и сказал:
— Эффект эффектом, а вы лучше идите за мной; я буду прокладывать дорогу.
Мы продолжали путь. Зимний день короток; вышли мы после полудня, и до сумерек оставалось несколько часов, но они мне казались вечностью.
— Здесь окопы, — вдруг сказал Тригонов, и, действительно, совершенно ясно по одной линии с нами раздавались выстрелы немецких винтовок и резкий треск их пулеметов. Привычное ухо сразу отличает частую дробь нашего пулемета от резких раскатов немецких.
Я жалел, что не взял с собой бинокля, но и так, в просвете деревьев, я увидал клубы дыма, которые поднимались, словно пар, над поверхностью снежной равнины.
— Держаться надо подальше, — сказал Тригонов, — того гляди, что провалишься к ним в окоп.
— Ну, им тут окапываться не для чего.
Наконец, надвинулись сумерки. Сперва серые, они скоро сгустились, и ружейная пальба смолкла, только продолжали грохотать пушки.
В то же время мы выбрались из снежных сугробов, отряхнули покрывавший нас снег и почувствовали под собой твердую дорогу.
— Теперь надо быть особенно осторожным, — вполголоса проговорил я. — Они совсем близко.
И вдруг, словно в подтверждение моих слов, почти под нашими ногами друг за другом громыхнули три выстрела. Я вздрогнул и отшатнулся. Тригонов тихо засмеялся.
— Они здесь, за пригорком, — сказал он шепотом. — Ляжем и поползем.
Мы опустились на снег. Тригонов прижал к себе бутылку и, словно плывя на одном боку, пополз, опираясь на правую руку. Я сунул свою бутылку за пазуху и пополз на руках.
Снова грянули пушки почти под нами. Мы удвоили осторожность. Как знать, может быть, здесь обрыв, и мы рискуем скатиться по снегу к немцам в гости.
— Дерево! — сказал Тригонов.
В темноте я увидел черный силуэт развесистого дерева, на сучьях которого искрился снег, словно на убранной рождественской елке потухающие огоньки. Мы подползли к нему и встали на ноги.
— Бум, бум, бум! — снова раздался грохот пушек. Я выглянул из за дерева и, совсем близко, внизу под ногами, увидел неприятельскую батарею. Стволы пушек были подняты кверху, солдаты суетились около орудий и продолжали посылать в наши окопы гибельные снаряды. Я стал высматривать расположение. В лощине, прикрытые гребнем холма и кустарником, стояло шесть орудий; позади них, шагах в тридцати, прямым рядом стояли зарядные ящики и подле них запряженные кони, а в середине горели костры.
— Отсюда не докинуть, — с сожалением сказал Тригонов.
Я быстро сообразил. Нет никого остерегающего батарею; все заняты работой, и мы могли обойти батарею со стороны, где стояли зарядные ящики, и оттуда бросить бутылки.
— А как их разбить?
— Просто бросим в ящик!
— Они разобьются со звоном, и нас тотчас схватят, — сказал я.
— Нет; что значит среди этого грохота стук разбитой бутылки? Даже не услышат.
— Пожалуй, — согласился я. — Тогда ползем.
Мы проползли по краю оврага, потом опустили ноги и неслышно по снегу скатились вниз, в узкую ложбину. Теперь совсем рядом с нами стояли лошади, а дальше ящики. Мы прошли несколько саженей.
— Здесь кидать, — сказал Тригонов и поднял свою бутылку.
— Только смотрите, — сказал я, — чтобы она разбилась.
— Я-то уж знаю! — проговорил он и взмахнул рукой.
Бутылка полетела, ударилась о колесо и разбилась с легким звоном. Действительно, в сравнении с грохотом выстрелов этот шум был слишком ничтожен. Я в свою очередь размахнулся бутылкой и кинул ее в другой ящик. Она также ударилась и разбилась.
— А теперь следите, — сказал Тригонов, — только лучше нам отсюда убраться. Сейчас станут взрываться эти ящики.
Его голос прозвучал такой уверенностью, что меня охватил страх.
— Идем скорее! — сказал я, и мы поспешно двинулись назад.
Вползать по склону было тяжело. Ноги скользили, снег обваливался, и мы, поднявшись кверху, снова скатывались вниз. Пот катился с нас градом и тут же замерзал на усах, бороде, ресницах. Наконец, мы осилили подъем и влезли.
— Чувствуете? — с торжеством спросил Тригонов.
Я с удивлением почувствовал, как тепло вдруг коснулось моей щеки, словно до нас донесся жаркий июльский ветер; и в то же время растаяли ледяные сосульки на усах и бороде.
— Начинается, — сказал Тригонов и тихо засмеялся.
— Бум, бум, бум, — гремели пушки одна за другой.
— Сейчас пойдет другая стрельба, — сказал Тригонов, — идемте скорее прочь.
Я прибавил шагу, Тригонов шел за мною. Мы шли по откосу и уже сравнялись с передней частью батареи, как вдруг раздался оглушительный взрыв.
— Я говорил! — в диком восторге закричал Тригонов.
Слова его оправдались. Раздался такой грохот, словно залп из ста пушек. Это взорвался первый зарядный ящик. Снаряды лопались и трещали, шрапнель с визгом разлеталась на куски. Пушки смолкли, но вместо них друг за другом взрывались зарядные ящики. Словно гремели сотни батарей. В брызгах вылетающего огня мы увидели смятенных людей, которые кидались во все стороны. Сорвавшиеся с коновязей кони с диким ревом пронеслись по снежной равнине и скрылись вдали, а восемнадцать ящиков рвались с невероятным грохотом, и во все стороны с визгом и шипением летели осколки и пули разорвавшихся снарядов.
— Бежим! — крикнул я, пораженный виденным.
— Я говорил! — с восторгом кричал Тригонов. — Мой термоген победит!
— Бежим! — повторил я.
Грохот от взрыва снарядов продолжался. Казалось, окрестность охватило землетрясение: стреляли десятки батарей, из разъяренного вулкана выбрасывались громадные камни, тряслась земля. Панический ужас охватил меня среди этой ночи при грохоте беспрерывных взрывов, под свистом смертоносных пуль.
— Ой! — вдруг услышал я тихий крик и в то же мгновение увидел, как Тригонов тяжело опустился на снег. Я нагнулся к нему.
— Милый, что с вами?
— Ранен, — сказал он.
— Встаньте, идем…
— Не могу, — проговорил он.
Я напряг все усилия и приподнял его. Голова его бессильно свесилась на грудь. Я растерялся на одно мгновение. Сделать перевязку, — но было темно; распахивать его шинель, снимать полушубок было некогда. Я наклонился, взвалил его себе на спину и тихо пошел по тяжелой снежной дороге. Ноги мои скользили, я увязал в снегу, обливался потом и то и дело опускал на землю несчастного Тригонова и с усилием переводил дух, а выстрелы все еще гремели; смутно доносились до меня крики растерявшихся людей. В немецком лагере царило смятение. Я снова поднимал Тригонова на спину и снова тащил его по сугробам снега, изнемогая от усталости. Взошла луна и осветила все пространство. Я опустил Тригонова и посмотрел на его лицо: оно было бледно, как снег. Полузакрытые глаза остекленились; из полуоткрытого рта тонкой струей текла кровь. Я положил его на снег и осмотрел руки, лицо, грудь, живот, ноги, но не увидел раны. Тогда я повернул его спиной кверху и увидел возле правой лопатки в клочья разорванные шинель и полушубок. Кровь большим сгустком замерзла по краям огромного отверстия. Очевидно, случайный осколок снаряда ударил его в спину и в одно мгновение пресек его жизнь. Я снова поднял его похолодевший труп и пошел тяжелой дорогой. Мне казалось, что я изнемогу и погибну среди этих сугробов, замерзну от холода в эту светлую ночь. Но Бог спас. Луна описала дугу и стала опускаться к горизонту; надвинулась предрассветная тьма, и звезды ярко выступили на небе, когда я, наконец, добрался до последних деревьев перелеска и увидал гряду наших окопов. Я сделал последний привал. Снова опустил труп на снег и сам прилег подле него. Усталость охватила мои члены, голова склонилась на грудь, но я победил сонливость, поднялся, снова взвалил на плечи печальную ношу и, наконец, дошел до наших окопов.
— Кто идет? — спросил часовой.
— Свой! — ответил я и, обессиленный, опустился на снег вместе с трупом.
Солдаты выбежали из окопов. Анисим наклонился надо мной. Я на мгновение потерял сознание и очнулся только в своей землянке.
Анисим растирал мою грудь суконкой; жарко горела железная печка, и на ней шумела в чайнике вода…
— Где прапорщик? — спросил я.
— Мы его там оставили, чтобы не оттаял, — ответил Анисим, — как есть насмерть. В спину…
Его голос задрожал.
— Да, убит, — сказал я с тяжелой грустью.
Час спустя я был у капитана и доложил ему о нашей разведке.
— Могу уверить вас, что вредной для нас батареи больше нет, она вся разметена.
— Как? — спросил капитан с изумлением.
Я рассказал ему, что мы сделали и чему я был свидетелем.
— То-то мы слышали чертову пальбу, а снаряды не падали, — сказал капитан и потом вдруг воскликнул: — Но ведь это чудо из чудес! И он это выдумал?
— Он это выдумал, — повторил я, — а теперь убит.
— Убит? — капитан широко перекрестился. — Вот и здесь недоразумение, — сказал он, качая головой. — Химик, а для войны оказался первый человек. Надо доложить командиру.
Мы прошли вместе в небольшую деревушку, что находилась позади окопов, и проснувшийся генерал внимательно выслушал мое донесение.
— Это прапорщик запаса Тригонов? — спросил он.
— Да, — ответил я.
— Тригонов… Мне говорили о нем; он химик. Что же, насмерть?
— Насмерть, — ответил я. — Осколок снаряда ударил его в спину.
Генерал перекрестился.
— А его изобретение, этот состав?..
— Я ничего не знаю, — ответил я. — Вероятно, его изобретение погибло с ним вместе.
— Это будет очень печально, — сказал генерал.
Я промолчал.
Наутро мы подняли труп Тригонова. Доктор осмотрел его. Осколок бомбы пробил ему спину и глубоко ушел внутрь.
— Вероятно, — сказал доктор, — у него внутри все перебито.
Мы завернули его в одеяло и торжественно похоронили позади окопов. Солдаты набожно молились подле его могилы и, словно уважая торжественную минуту, немецкие батареи смущенно молчали, только изредка щелкали ружейные выстрелы.