— Велика милость Аллаха. Этот флажок уже никому не нужен. Возьми его и отметь им тот дом, который выберешь для себя.
Опираясь на копье, как на палку, я двинулся на дрожащих ногах вдоль стены к Керкопорте. Приближаясь к воротам Харисия, я услышал звон мечей, который свидетельствовал о том, что сражение еще не кончилось, хотя знамена с султанскими полумесяцами развевались уже и над Влахернами. Я пришел как раз вовремя, чтобы увидеть, как братья Гуаччарди со своими людьми покидают поле боя. Их башня не сдавалась еще долго после того, как турки по обе ее стороны перебрались через стену и ворвались в город. Сейчас братья Гуаччарди садились на коней, и так велик был страх, который внушала их безумная смелость, что анатолийским туркам уже не хотелось их атаковать. Воины султана предпочли оставить венецианцев в покое и ринуться в город, чтобы заняться грабежом. А братья Гуаччарди больше не смеялись. Старший из них, обращаясь к младшим, воскликнул:
— Мы еще живы, но город погиб. Трепещи, солнце, и плачь, земля. Сражение проиграно. Попробуем спастись. Может, нам это еще удастся...
Они велели уцелевшей горстке своих людей держаться за стремена, хвосты и подпруги коней и двинулись вперед, оставляя за собой на улице широкий кровавый след. Даже янычары уступали им дорогу, отворачиваясь и делая вид, будто не замечают венецианцев. Так воины султана выражали свое восхищение мужеством братьев Гуаччарди, а, может, просто думали, что лучше — богатая добыча, чем бессмысленная смерть в миг победы.
Братья Гуаччарди действительно добрались до порта, хотя весь город был уже в руках врага, и спаслись на латинском корабле. Их зовут Паоло, Антонио и Троил, и старшему из них нет еще тридцати. Они не питали ненависти к грекам, как другие латиняне. Пусть имена этих юношей живут в веках.
Наконец я дошел до Керкопорты. Судя по тому, что я там увидел, венецианцы предприняли вылазку из Влахернского дворца. На земле лежало множество янычар и несколько молодых венецианцев. Их застывшие тела были перемазаны кровью и грязью. Площадка перед калиткой была пуста. Янычары уже спустились с гребня взятой штурмом стены и оставили на ней лишь знамена султана. Сама Керкопорта была заперта на замок и засов. А возле нее!
Возле нее лежал труп Анны Нотар. Коротко остриженные волосы слипались от крови, веки полуопущены. Над глазами и губами Анны уже роились тучи мух. Чуть дальше валялся ее шлем. Шея, пах, подмышки — все места, не защищенные доспехами, были покрыты глубокими ранами. Из ее тела вытекла вся кровь — и оно, жутко изогнувшись, застыло...
— Где ты, пришелец, отражение мое! — вскричал я. — Поспеши ко мне, мрачный ангел! Вот оно, твое время!
Но он не появился. Я был один. Обеими руками схватился я за голову и воскликнул:
— Мануил, Мануил, это твоя вина! Я найду тебя, я тебя из-под земли достану! Почему ты не послушался меня?
Я попытался поднять ее тело, но был слишком слаб и бессилен. Тогда я сел возле нее и стал смотреть на ее мертвое лицо, чтобы закалить свое сердце и приучить его к мысли, что Анны больше нет. С той минуты, как я увидел ее, лежавшую у калитки, — а со всех улиц и из каждого дома неслись предсмертные крики — я не верил больше ни в Бога, ни в Воскресение.
— Камень есть камень, — сказал я себе. — Тело есть тело, труп есть труп. После того, как отлетела душа, человека больше нет. Тот, кто не дышит, — не существует. Астральное тело — это химера, такая же, как все прочие химеры.
Я встал, толкнул ногой ее останки, так, что громко зажужжали мухи, и пошел прочь. Труп — это только труп, и какое мне дело до трупа?
Опираясь на копье, я двинулся с непокрытой головой вперед по главной улице. Я направлялся к центру города, надеясь встретить кого-нибудь, кто смилуется надо мной.
Но никто не поднимал на меня руку.
На улице, которая вела к монастырю Хора, среди изрубленных икон лежали десятки растерзанных женских трупов. Их судорожно сжатые пальцы все еще держали восковые свечи, а лица покойниц были искажены в немом крике невыразимого ужаса.
Тут и там еще кипели схватки вокруг больших домов, обитатели которых забаррикадировались внутри и отбивались от ломившихся в двери янычар. В ход шли самострелы, камни, кухонная утварь, бадьи с водой и пылающие головни. Но на большинстве зданий уже развевались флажки первых победителей, а на улицах раздавались крики и рыдания женщин.
До самого акведука императора Валентина главная улица была усеяна трупами греков. Дальше слепая резня вроде бы прекратилась. Теперь мне навстречу брели длинные вереницы связанных вместе греков, которых гнали лишь по два-три босых пастуха с копьями в руках. С женщин были сорваны все драгоценности; в поисках спрятанных монет турки разодрали одежду пленниц, а потом связали им руки за спиной их собственными поясками. Вельможи и простолюдины, старики и дети, ремесленники и архонты брели вместе в турецкий лагерь. Там их разделят: бедных продадут в рабство, а богатым позволят заплатить за себя выкуп.
Я пошел в сторону порта. Целые кварталы города казались еще совершенно безлюдными. Там не было видно никаких турок. Портовую стену напротив Перы, охраняемую флотом, до сих пор удерживали латиняне. Перед воротами порта бурлила огромная толпа, люди в отчаянии протягивали руки и, как нищие, молили сжалиться над ними и пустить их на какой-нибудь корабль. Но стражники заперли ворота и бросили ключи в воду. Открытыми оставались лишь флотские ворота, которые охраняли безжалостные корабельные солдаты с копьями и мечами в руках. На стене над ними пушкари угрожающе размахивали горящими фитилями и кричали охрипшими голосами, что начнут стрелять из пищалей прямо по толпе, если люди не отойдут подальше и не пропустят воинов-латинян. А те, залитые кровью с головы до ног, почти теряя сознание, время от времени прокладывали себе дорогу в порт, к спасительным судам.
Многие женщины страшно изрезали себе руки, хватаясь за мечи и пытаясь тронуть мольбами сердца солдат. Богачи и вельможи напрасно протягивали тяжелые кошели с деньгами, мечтая купить себе место на корабле.
Я поднялся повыше, на холм, чтобы заглянуть через стену в порт. Тут и там о стену опирались лестницы, и наиболее предприимчивые люди из толпы по веревкам соскальзывали в воду, чтобы добраться до судов вплавь. У трапов, по которым можно было влезть на борт, стояли вооруженные солдаты; они отталкивали плывущих или указывали им на другие корабли. И многим грекам пришлось плавать так от судна к судну, пока несчастные не обессилели и не утонули. Однако самых крепких пускали на некоторые парусники, поскольку не везде хватало матросов и гребцов.
К кораблям постоянно подплывали переполненные лодки и возвращались за новым грузом. Они доставляли на суда не только латинян, спасшихся со стены, но еще и товары, сундуки и бочки. В царившей в этот день сумятице лишь во флоте, похоже, сохранился какой-то порядок. Отвозили на корабли и некоторых греков, если для них удавалось найти место и если их связывали какие-то отношения с венецианцами или генуэзцами.
Стоя на склоне холма, я увидел, как самый большой генуэзский корабль поднял паруса, ощетинился веслами и взял курс прямо на заградительную цепь, чтобы попытаться разорвать ее. Это было огромное судно с по меньшей мере двумя тысячами человек на борту. Заградительная цепь прогнулась, но не лопнула, и корабль остановился, содрогнувшись от удара с носа до кормы. Но мачты не сломались: ведь генуэзцы — искусные мореходы и хорошо знают свое ремесло.
Пока северный ветер прижимал парусник к цепи, походившей на лук, двое здоровенных моряков с большими топорами в руках выпрыгнули на балки заграждения. С отчаянной силой матросы принялись рубить цепь, нанося по ней размеренные удары, — и она внезапно лопнула. Корабль на всех парусах гордо вышел из порта — так, что оба моряка едва успели вскарабкаться обратно на борт. За большим судном двинулись три корабля поменьше, но венецианские парусники продолжали спокойно стоять на якоре.
Ни одно султанское судно не сделало ни малейшей попытки напасть на беглецов, поскольку турецкие моряки покинули свои галеры. Со всего Мраморного моря матросы ринулись в Константинополь и так же, как солдаты, были сейчас полностью поглощены доставкой в свой лагерь военной добычи и толп пленников. Среди этих несчастных было много евреев, поскольку турецкие моряки бросились прежде всего в еврейскую часть города, и занялись там поисками легендарных еврейских сокровищ и золота. Именно поэтому столь многим грекам удалось бежать в порт, хотя турки уже захватили почти весь Константинополь.
В то время, когда первые христианские суда выходили в море, пурпурное императорское знамя еще реяло на башне, высившейся на мысе Акрополь. Эту твердыню защищали критские моряки, и у турок не было желания по-настоящему штурмовать ее, поскольку они поняли, что критяне не собираются сдаваться, хотя город уже пал.
Мне нечего было делать в порту, и я двинулся дальше, вверх по склону, к своему дому. Он казался пустым. Не было видно никаких турок, только таверна напротив была разгромлена, и у подножья лестницы поблескивала большая лужа вина.
Я воткнул копье с тряпицей рядом с каменным львом у ворот и стал владельцем своего дома. Потом вошел внутрь и позвал Мануила. Через несколько мгновений он ответил мне из погреба дрожащим от страха голосом:
— Это ты, господин мой?
Он выполз на четвереньках и попытался обнять мои колени. Я сильно пнул старика в грудь, невзирая на его немощь и седую бороду.
— Почему ты не послушался меня? Почему не сделал так, как я велел?! — в ярости вскричал я, пытаясь бессильными руками извлечь меч, который прилип к ножнам. Лишь теперь я заметил, что это была турецкая кривая сабля. Плащ, который принес мне чауш, и тюрбан, которым он обернул мою раненую голову, придавали мне сходство с турком.
— Слава Богу, ты все-таки служишь султану! — искренне обрадовался Мануил. — Ты ловко сумел до конца сохранить свою тайну. Даже я поверил тебе! Может быть, теперь ты возьмешь меня под свое покровительство! Я присмотрел уже много домов, которые помогу тебе обобрать.