В тот же миг отовсюду начали собираться турецкие солдаты, а на главной улице, ведущей к базилике, показалась великолепная султанская свита с Мехмедом во главе, окруженная чаушами в зеленых одеждах. Мехмеда сопровождала личная стража с натянутыми луками, а впереди бежали скороходы, размахивая сосудами, распространявшими аромат благовоний. Кони топтали трупы греков, все еще лежавшие на улицах, а гаремные мальчики с блестящими локонами рассыпали перед скакуном султана свежие лепестки роз.
У выломанных бронзовых врат султан Мехмед спрыгнул со своего белоснежного коня. Молодое, злое лицо султана посерело от усталости, но в горящих желтым огнем глазах светилось холодное торжество победителя. Такого торжества я еще никогда нигде не видел. Я смотрел на худое лицо Мехмеда, на его орлиный нос и остроконечную бородку — и снова ощущал исходящее от этого человека очарование, смешанное с угрозой, — как в те годы, что я провел рядом с ним.
Спешившись, он взял в левую руку железный чекан, низко нагнулся, поднял горсть земли и посыпал ею себе голову. Янычары решили, что таким образом он выражает свое смирение и покорность перед лицом единого Бога, и замерли в почтительном молчании. По-моему же, он показал этим жестом, что сам восстал из праха — и склоняется теперь перед всесилием смерти.
Потом султан и его свита вошли в храм, и я последовал за ними одним из первых. На полу валялось несколько окровавленных трупов. Толпа янычар громила собор, уничтожая иконы. Воины султана срывали с образов серебряные и золотые оклады и собирали все ценности в сорванные с алтарей покрывала и в расшитые жемчугами ризы. В центре храма стоял янычар и пытался расколоть топором мраморную плиту, надеясь найти под ней спрятанные сокровища.
Мехмед стремительно бросился к этому солдату, безжалостно сшиб его с ног чеканом и закричал с потемневшим от гнева лицом:
— Не сметь! Это мое! Я обещал вам богатую добычу, но все дворцы и храмы принадлежат мне!
Другие янычары поспешно оттащили своего товарища за ноги, пока султан не забил его до смерти. Можно было подумать, что бешеный гнев Мехмеда вызван завистью: простые его подданные раздобыли себе несметные богатства. Но Мехмед не такой. Не сокровища ему нужны. Он хочет только власти.
Султан стоял и оглядывал собор, словно не веря, что храм этот так огромен и великолепен. Многие полководцы из свиты не могли больше сдержаться. Один из них обмакнул руку в луже крови, изо всех сил оттолкнулся от пола, подпрыгнул и ударил ладонью по стене так высоко, как только мог.
— Там — мой знак! — крикнул он. Красный отпечаток ладони находился на такой высоте, что три человека должны были встать друг другу на плечи, чтобы дотянуться до него.
Султан Мехмед взял позолоченный лук у ближайшего телохранителя, натянул тетиву и послал дрожащую стрелу ввысь, в центр гигантского купола.
— А там — мой! — воскликнул султан, огляделся по сторонам и приказал янычарам выломать иконостас, чтобы открыть алтарь. Когда деревянная стена рухнула, султан велел: — Кричите все разом: «Эмир турок, Мехмед, сын Мурада, явился сюда, чтобы посвятить величайший храм христианского мира единому Богу!»
Солдаты, которые ненадолго забыли о грабежах и набились в собор, следуя за султаном, оглушительно завопили, и под дивными сводами еще долго звучало эхо. И тогда свершилось чудо. Из-за алтаря, облаченные в торжественные ризы, вышли двадцать греческих епископов, священников и монахов. Они приблизились к султану, упали перед ним на колени и сдались на его милость. Среди них был и Геннадий. Во время штурма города они укрывались в одном из многочисленных подземелий храма.
Казалось, что все происходит по какому-то тайному сговору. Возможно, это объясняет и гнев султана, увидевшего, как янычар крушит каменную напольную плиту храма. Ибо Мехмед сказал своим воинам:
— Это мои пленники, поскольку они сдались именно мне. Никто не смеет их тронуть! Но я заплачу вам богатый выкуп за каждого из этих высокопоставленных христианских священнослужителей. Отведите их в какой-нибудь монастырь — по их собственному выбору — и пусть их там охраняют чауши.
Епископы и священники вскричали в один голос:
— Мы хотим в Пантократор!
И в тот же миг дервиши и ученые, сопровождавшие султана, провозгласили, что настало время полуденной молитвы. Мехмед приказал подать воды и поспешно совершил омовение, пока янычары выводили из собора христианских священников. Потом султан взобрался босой на алтарь и принялся топтать крест. Затем султан обратил лицо к востоку и прочитал молитву. Его свита и солдаты пали ниц, прижались лбами к полу и словами мусульманской молитвы посвятили самый чудесный храм христианского мира Аллаху.
После намаза султан велел дервишам проследить, чтобы храм омыли розовой водой, очистив его от всей христианской грязи.
Когда Мехмед зашагал через весь храм к выходу, я молча выступил вперед. Султан узнал меня. Лицо его стало серым, как глина, он огляделся по сторонам и прошептал:
— Ты уже явился, чтобы забрать меня, Ангел?
Но быстро опомнившись, он поднял руку и крикнул свите:
— Не трогайте его! — Потом он подошел ко мне вплотную, прикоснулся к моему лицу, расхохотался и воскликнул:
— Значит, ты еще жив, неподкупный! Ну, веришь теперь, что в один прекрасный день я поставлю своих лошадей в соборах твоего папы?
Я проговорил:
— Ты знал больше, чем я. Мне не было суждено умереть на стенах моего города. Так повели же казнить меня сейчас, чтобы победа твоя была полной.
Мехмед усмехнулся, окинул меня взглядом отливающих желтым огнем глаз и произнес:
— Имей терпение, Ангел! Всему свое время.
И, отвернувшись от меня, он вышел из храма. Я присоединился к свите султана, чтобы быть как можно ближе к нему, ибо так страстно мечтал я о смерти, как не мечтал никогда и ни о чем. В свите султана было много людей, знавших меня, но никто не пожелал заговорить со мной.
Тем временем к собору подвели Луку Нотара и нескольких высокородных греческих пленников. Они опустились перед Мехмедом на колени. Он сурово спросил их, почему они так бешено сопротивлялись, чем лишь обрекли город на ненужные страдания, а войска султана — на большие потери.
Нотар молча смотрел на великого визиря Халиля; тот — длиннобородый и согбенный — стоял по правую руку султана. Мехмед нарочно взял его с собой, чтобы показать ему всю полноту своей победы.
— Говори смело! — велел султан.
— Разве могло быть иначе, если в твоем собственном лагере и в твоем ближайшем окружении были люди, которые призывали нас оказывать сопротивление твоей армии, — кисло ответил Нотар, все еще обвиняюще глядя на Халиля.
Мехмед повернулся к великому визирю, крепко схватил его за бороду и рванул так, что трясущаяся старческая голова едва не слетела с плеч.
— Узнаю тебя, лучший друг греков! — звонко вскричал Мехмед, чтобы его услышали янычары. — Но ты верно служил моему отцу. И твой отец, и дед стояли по правую руку султана как великие визири. Потому я пощажу тебя и не отдам палачам, хотя ты и заслуживаешь казни. Но никогда больше не попадайся мне на глаза. Притаись, как последний нищий, в самом дальнем уголке моей державы — подобно тому, как дед твой стоял когда-то с нищенской сумой перед своим султаном.
Этот внезапный приговор был смелым поступком — и минуты этой Мехмед ждал с самой ранней юности, мечтая о ней так же страстно, как и о завоевании Константинополя. Молодые военачальники из свиты султана принялись поносить Халиля. Чуть поколебавшись, к их крикам присоединились и янычары. Мехмед быстро оглядел свое окружение и указал на нескольких старцев, которые не унизились до того, чтобы радостными воплями встретить справедливый приговор султана.
— Отправляйтесь вместе с Халилем, — повелел Мехмед. Подскочившие чауши сорвали со стариков одежды вельмож. Полуобнаженные и проклинаемые, шли они с Халилем своим скорбным путем. Янычары, стараясь перекричать друг друга, осыпали их оскорблениями и швыряли им вслед комья окровавленной земли.
Когда стариков увели, султан снова повернулся к пленным грекам и спросил:
— Где император? Что вам о нем известно?
Греки переглянулись и покачали головами. Султан прикинулся удивленным и язвительно осведомился:
— Как же так? Вы не сражались рядом с ним?
Два-три сенатора опустили головы и покраснели от стыда. Но Лука Нотар надменно ответил:
— Император Константин предал нашу веру и продал нас папе и латинянам. Мы не признаем его своим повелителем и хотим теперь служить тебе.
Султан приказал, чтобы по всему городу возвестили, что нужно отыскать тело василевса, если он пал в бою. Тому, кто найдет труп Константина, Мехмед обещал щедрую награду — как и тому, кто докажет, что именно он убил василевса. Гонцам не пришлось даже отправляться в город, поскольку к султану тут же подтолкнули двух янычаров. Оба клялись Аллахом и своими бородами, что собственноручно нанесли Константину последний, милосердный удар, и начали из-за этого громко ругаться перед Мехмедом. Их послали на поиски тела, и они поспешили на стену, размахивая рутами и споря о том, чей именно меч прикончил императора.
Султан продолжал милостиво беседовать с греками, обещал им золотые горы и наконец заявил, что намерен передать управление городом благородным и достойным доверия сановникам. Потому он попросил пленных греков назвать ему таких людей, чтобы немедленно выкупить тех, кто мог бы принести пользу туркам.
Лука Нотар перечислил имен тридцать. Посовещавшись, другие греки добавили к этому списку имена своих друзей. Не выдержав, я шагнул к Нотару и воскликнул:
— Безумный предатель! Не тяни за собой в могилу других людей!
Увидев меня в свите султана, Нотар пришел в ярость и злобно закричал:
— Гибкая политика — это не предательство. Это — единственное спасение для бедствующего народа. И если я запачкал себе руки — то сделал это только ради своего народа. Кто-то должен был пойти на это. Может быть, для такого поступка требовалось больше мужества, чем для того, чтобы пожертвовать жизнью. Ты плохо знаешь меня — и не вправе меня судить.