Хотя говорят, что раньше машина имелась у каждого мужика, а кто был без машины, считался лузером и лохом. Но это было давно.
Сейчас большинство населения Острова ходило пешком. Автобусов не было, а выкрашенные в жёлтое такси, которых было пять штук, плебеев не возили. Возили они только плейбоев, которые, урвав где-нибудь лёгкие деньги и надев единственный хороший костюм, отправлялись с ветерком в казино, одно из двух на выбор. Им были рады и у Михайлова в «Новом русском», где на крыше стояло широкоплечее трехметровое чучело в том самом каноничном пиджаке и с растопыренными пальцами, и у Кауфмана в игорном доме с диковинным названием «Ланфрен-ланфра», где вместо братка был мушкетёр в шляпе, а внутри всё было обставлено с шиком, как в музее. Но, оставив там все свои деньги, они сразу переставали быть плейбоями... потому что вместе с деньгами исчезал и успех у разодетых и размалёванных красавиц Острова, специфического типа женщин, которых не было больше нигде. И они снова становились плебеями. Да ещё и, проиграв последние штаны, должны магнатам часто оставались.
Впрочем, в «катализаторы», где делались ставки на гонки тараканов или бои петухов, или в «однорукие бандиты» играли и пролы-пролетарии на свою получку. В этих культурных заведениях до утра не гасли огни.
Младший всего раз был в казино. В «Новом Русском», хотя у Михайлова он тогда ещё не служил. Он не верил в удачу, и к рулетке или тем более карточным столам, где кучковались блатные типы в золотых цепурах, навороченных чёрных очках, с бритыми головами, в пиджаках или кожанках, даже подходить боялся. Тогда фортуна ему улыбнулась, хоть и слегка: с помощью «однорукого» выиграл пригоршню мелких монет, на которые купил в булочной багет с сыром и булочек с глазурью и корицей, которые назывались красивым словом «синнабон». И ещё осталось медяков, чтобы купить у молочника коктейль. После выигрыша он ушёл сразу же, не желая искушать судьбу.
Анжелу он тогда не знал, поэтому слопал всё сам, сев на лавку. И даже бросил голубю крошки. Хотя эти «крысы с крыльями» побаивались людей. Ведь те их ловили и ели.
В общем-то, удача в казино была для него сродни броску монетки — после этого он, недавний бродяга, пошёл и завербовался к Михайлову. Тот всегда набирал «быков». И хотя новенький выглядел для «быка» немного худощавым, всё же смотрелся достаточно жилистым. Его взяли.
Город на Неве. Город северных ветров и каналов. На четверть лежащий под водой. Мрачный, но одновременно чертовски красивый. Даже в своём посмертии он был красивее того, что осталось от Москвы. Правда, ей и досталось серьёзнее, но Младший видел только её окраины. А в центр даже не решился сунуться. Хотя такие отморозки находились. И вроде бы даже выживали. Но его любопытство не было настолько сильным.
Анжела употребляла слово «нуарный» для определения питерской атмосферы. Вроде бы это слово означало «ночной». Но даже когда над городом стояла местная почти белая ночь, он выглядел хмурым и задумчивым. Поэтому слово «угрюмый» было бы более точным.
Сегодня Младший собирался навестить в том числе и коллекционера Якова.
Кое-какие вещички для продажи скопились в его подвальной «ячейке», которую он арендовал в подвале у азербайджанца Бахтияра. Это была то ли бывшая подземная стоянка, то ли даже убежище, где пряталось население, когда по городу жахнули ракетами... почему-то промахнулись и только взбаламутили море. Но и этого хватило.
Теперь здесь всё поделено кирпичными перегородками на множество клетушек, вдоль которых тянется узкий коридор.
Это стоило денег, но зато имелась хоть какая-то гарантия, что вещи не украдут. Хозяин подвала был человеком крутым. Это как банк, только не для денег, а для барахла. Обычно «ячейками» пользовались купцы. Но сталкеры тоже без этого не обходились. На Острове можно было найти бесхозный подвал, чердак или сарай, но держать там что-то ценное было безумием. Уж слишком много тут алкашей, наркош и прочих опустившихся людей, готовых рыскать в поисках добычи.
Вот туда он сейчас и наведается. Заодно заберёт шкуры.
Каждая клетушка в подвале открывалась отдельным ключом. Вахтёр на входе был в наличии, и с утра даже не пьяный. Младший кивнул пожилому мужику в фуражке, который мог помнить и старый мир. Он не знал, как его зовут. Да и не интересно ему это было.
Прежде всего, шкуры. Они уже воняли, хоть Саша их и выскоблил. Вообще, зря он их сюда положил, могут и морду набить за запах. Хорошо, что сейчас он их унесёт.
Решено. Потом зайти к сапожнику. Продать ему шкуры и попытаться отдать в ремонт ботинки. Ашот Ашотович наверняка не спит.
Малый проспект был главной торговой улицей Острова. На михайловской половине здесь имелось десятка три магазинчиков, лавок и мастерских. Столько Младший ни в одном городе не видел. А на кауфмановской половине их было ещё больше, и цены могли быть на что-то повыгоднее. Но Младший знал, что туда ему теперь лучше не соваться. Уже не потому, что отцы-командиры будут ворчать, а потому что Электрик может поджарить в подвале. Вот так приходится рисковать из-за сильных мира сего.
Большинство лавочников жили прямо рядом со своими магазинами. Иногда на втором этаже, а иногда даже в соседних комнатах.
Вот и сейчас парень направился не в обувную лавку, с главного входа (слишком рано, наверное, ещё закрыто), а зашёл со двора, где было жилище владельца. Хозяин разрешал это ему как постоянному клиенту. «В любое время заходи, брат». Может, это была всего лишь витиеватая восточная вежливость, но Младший собирался воспринять её буквально (дел было много запланировано) и нажал на кнопку электрического звонка.
Ему открыла жена сапожника в платке, скрывавшем волосы. Провела сразу в мастерскую, через небольшую прихожую и коридор, из которого двери вели в жилые комнаты. В одной вместо двери висели занавески, похожие на кисею. За ними было что-то вроде гостиной, где стоял большой шкаф, а на противоположной стене висел ковёр, узорчатый, какие попадались иногда в старых квартирах. Но те стали тряпками-гнилушками, а этот − аккуратный, будто только что соткали. Хотя почему нет? Восточные люди такое умеют. В углу висели иконы — видимо, ещё времен Советского Союза. В русского бога верят, значит, не в басурманского. И хорошо живут. Огромная квартира, явно с печкой, никакой не буржуйкой, или даже отопительным котлом. С окнами, выходящими на огороженный и чистый зелёный двор, где никто не гадит даже в глухие ночные часы, потому что у хозяина есть не только ружья, но и особый договор о защите с Михайловым.
Саша слышал, что раньше при царе в таких больших квартирах были коммуналки, видимо, людям нравилось жить совместно. Странные. Но теперь их или бросили, или, как эту, занимали одной большой семьёй.
Даже телевизор в той гостиной стоял. Старинный, салфеткой накрытый. Ну. Их многие держат для красоты. Понятно, они ничего не показывают. Иногда на экран приклеивают картинку. Мода такая.
А вот радио бубнит в другой комнатушке, и там вполголоса вещает один из сладкоголосых магнатских дикторов. О том, что ещё безопаснее стала жизнь и ещё выгодней торговля.
Но ему прямо. Вот и мастерская. Женщина исчезла, как призрак, оставив их заниматься мужскими делами.
Черноволосый пожилой мужик с седеющими висками и аккуратными усами, в камуфляжных штанах и тельняшке, сидел на табурете перед верстаком и, держа гвозди в зубах, молоточком выстукивал по подошве чёрной мужской туфли. Видимо, набойку менял.
Ашот Ашотович Гаспарян − уважаемый в районе человек. Несмотря на южную внешность, говорил он по-питерски чисто — лучше, чем Саша.
— Ну, проходи, брат, чего стоишь? — сначала что-то промычав, а потом, догадавшись вытащить изо рта гвозди, произнёс обувщик. — Сюда. В ногах правды нет.
И подвинул другую табуретку, явно самодельную.
«А в чём она есть, правда?». Младший не собирался ломать голову, надо ли отказаться от приглашения, а просто сел.
— Здрасьте, Ашот Ашотыч. Я вам шкуры принёс, — Младший положил на верстак большой тюк, перевязанный проволокой.
— Куда кладёшь? На пол клади, вот сюда, на металл. У меня верстак для чистого.
На полу был прибит большой цинковый лист, на него Младший и положил то, что когда-то бегало по Питеру и кусалось. А вот лая от бродячих собак почти не услышишь. Они сразу нападают, не предупреждая. Но чаще убегают.
— Опять, поди, попортил, — ворчал армянин, как всегда, разворачивая тюк. — Откуда у тебя руки растут? Ну, кто так шкуры снимает, да?
— Я вроде аккуратненько.
— Брехня. Не умеешь, — вердикт был окончательный. — Хорошо, что это паршивая помоечная собака, а не ценная норка или чернобурка. Хороший мастер и с человека снимет. А ты и со слона бы не смог.
— А с человека кожа на что сгодится?
— На ремешок для часов. Ладно, эти шутки — грех перед богом. Чур меня и прости меня, грешного, Иисусе. Плохие люди шили из людей перчатки и абажуры. Но господь дал нашим предкам силы с них за всё спросить. Ты знаешь, как это было?
— Я книжки читал, дядя Ашот. Про все войны знаю.
— Ладно, не тяни, умник. Я знаю, зачем ты пришёл. Всё-таки хочешь починить те ботинки, о которых говорил, мальчик?
Младший уже давно отчаялся найти закономерность, когда тот звал его «другом», когда «братом» и когда «мальчиком». Хотя какой он к лешему «мальчик»?
— Ага.
Снял рюкзак и расстегнул застёжки. Раньше на нём была «молния», но её давно заклинило, и Саша заменил её — с помощью Анжелы — на более надёжные пуговицы и завязки. Внутри было много всего, но для сапожника предназначалось только одно.
Затёртый до бесцветности пакет.
Сапожнику понадобилось пять секунд, чтобы оценить состояние обуви.
— Интересно. Э… да тут не только нитки сгнили и каблуки отваливаются. Тут подошва совсем протёрлась. Проще выкинуть твои боты. Сколько раз ты их уже чинил?
— Много. Не помню. Но там были криворукие сапожники, а вы лучший на всём Северо-Западе, как говорят.
— Ты давай не льсти мне, парень, — брови Ашотыча сошлись над переносицей, став почти монобровью. — Я рахат-лукум не люблю. Ладно, бог с тобой. Сделаю. По обычной таксе.