— Типун тебе… — он отвел её руку, застегнул ремень и поправил пряжку. — Конечно, хочу. Я нормальный мужик. Но есть слово «нельзя». И такая фигня, как долг. И вообще… я не дурак, знаю я вас… Ты же завтра всё ей расскажешь? Просто чтоб поглумиться… И накроется мой брак медной трубой.
Карина только рассмеялась в ответ. Но руку убрала подальше. Брезгливо усмехнулась.
— Да что ты за мужик? Настоящий должен быть всегда готов. И плевать на долг. А тебя удерживает никакая не любовь. Страх. Ты трус.
— Любви не существует, — чётко произнёс он.
— Точно, — в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Иначе мы не докатились бы до этого.
Она выше, постарше и чуть полнее Анжелы, личико было бы хорошеньким, если бы не тонна макияжа. В городе производили простенькую косметику. А ещё некоторые на свой страх и риск «реанимировали», отмачивали засохшие довоенные средства для макияжа. Но даже за этой намалёванной маской она была милой, хотя и потасканной, потрёпанной жизнью.
— Может, я и трус. А ты пессимистка, — вырвалось у него, хоть Саша и понимал, что глупо сейчас метать бисер. — С каких это щей меня грохнут?
— Писи… что? Не знаю такого слова. Но болтают, что… всех людей Михайлова зароют до первого снега. Как озимые. Так все говорят. Бригадир не шутит.
— Кирпич? Кирпича твоего скоро повесят. Будет он как дорожный знак. На столбе.
— Глупый. Ну, кто может повесить Кирпича? У бригадира целая армия. А повесят одного Кирпича — сразу новый появится. И упадёт на голову кому надо.
Вот это да. Вот это новости. Может, она и дура. Может, и выдумывает. Надо сказать корешам. Но если он перескажет этот разговор, её изобьют и отдадут Электрику. А там сначала будут бить током, потом пытать паяльником, потом уже почти бесчувственное тело по кругу пустят. Там любой заговорит, даже если ничего не знает. Ну а то, что останется, вздёрнут на фонаре. Видимо, у неё был какой-то зуб на власти города и наёмников… что неудивительно. Нет, он никому не скажет. Это не его проблемы. Мало ли, где она слухов набралась. Старьёвщики в баре постоянно треплются.
— Ну, так что? Может, передумаешь, — она опять приоткрыла грудь.
— Нет. Последнее слово.
— Хамло. Разве можно отказывать женщине?
— Можно. Тебе одиноко и холодно? — с издёвкой спросил он. — Иди, рядом с печкой посиди.
— Свинья. Да не башляли они мне. Жмоты. Просто попросили по-хорошему. Я думала, ты нормальный мужик, а ты… интеллигент вшивый. Да, мне холодно в этой дыре, которую городом зовут. Культурная, ёпрст, столица.
— Вшивый? Да нету вроде, вывел давно. В мыслях не было тебя оскорблять. На, погрейся, — он снял куртку и накинул ей на плечи. — Если холодно.
— Дурак! — она сбросила куртку на пол. Младший тут же подобрал её и снова надел.
— Ты не первая говоришь, что я дурак. Ну, всё, я пошёл. Можешь сказать этим охламонам, если что, что всё прошло в лучшем виде. А вот Анжеле не пытайся свистеть. Она женским чутьём сразу поймёт, что ты гонишь, и ничего у нас не было.
— Придурок.
— Я не ребёнок. Знаю, когда женщина хочет, а когда нет. И от той, которая не хочет, мне ничего не надо, даже если б я свободным был.
— Осёл. И чего я хочу? — сказала Карина уже мягче, бровь её приподнялась с вопросом. Теперь, когда на неё падал свет из окна, макияж казался особенно неестественным, трупным, вампирским. Даже он не мог замаскировать мешки под глазами. И всё равно она была симпатичной, а не отталкивающей.
— Глядя на твоё лицо… вижу, что ты хочешь выспаться. Работаешь без выходных, обслуживаешь всякую шваль… обычно с подносом. А теперь тебя ещё попросили сделать одолжение мне. Так вот, не надо.
— Смотрите-ка, святой Исусик. Нет… ты точно не мужчина, — губы её сложились так, будто она хотела плюнуть, — Да как ты вообще сюда попал? Ты ангел, что ли? А мы тут люди простые. И живём в говне. Барахтаемся.
— Вы сами это выбрали.
— Да ты философ, блин. Чего мы выбрали? Какого хера мы выбрали? Это не мы такие, это жисть. Мы родились уже в этом, — она показала за полуслепое окно. — Нам обратно родиться, а? Чё скажешь, ты, хороший мальчик?
— Девочка, ты не представляешь, насколько я могу быть плохим.
Он протянул руку и коснулся её щеки. Но тут же убрал. На секунду в глазах официантки мелькнул испуг. Может, рука была холодной. А может, во взгляде его прочитала, что он действительно может быть плохим, и совсем не в игривом смысле. Но, встретившись с ним глазами, Карина чуть успокоилась. Он не собирался делать ей больно. Хотя жестокое обращение явно было ей привычно.
Взгляд испуганной зверюшки исчез. Вернулось человеческое выражение — усталой женщины средних лет, неглупой и не пошлой, которое пряталось, как под красками и белилами, под слоем фальшивой похоти.
— Конечно… Вы хорошие, а мы, бабы, плохие. Только почему-то детей тянем и растим мы. Даже больных. Даже самые плохие из нас. А вы, чуть что, уходите. Порхаете бабочками. Скачете козликами. Тяжело стало — только вас и видели. «Адьос, любимая!». Вам бы бегать от одной к другой, бебиков стряпать и приключений искать. И ты такой. Даже если прикидываешься ангелочком.
— Я не знаю, какой я. Необычно это слышать...
— От шлюхи? А я не всегда такой была. Этот город пожевал меня и выплюнул.
Она говорила то же самое, что Анжела. А ведь это они о самом цивилизованном городе. Но даже в его пределах многие жили, как в аду. И то, что они не были дикарями, умели читать, имели радио, какие-никакие книги и даже газету «Ведомости» (там в разделе объявлений можно было купить не только овчарку, но и помощницу по хозяйству), — только усугубляло положение. Они понимали чуть больше, чем внешние. И от этого им было еще гаже.
— Ну ладно, достал ты меня. Расскажу, — сдалась женщина. — У меня сын больной. Ребёнок атома. И мать старая, не ходит. Ради них мне приходится этих ублюдков терпеть. И тарелки мыть шесть, а иногда семь дней в неделю. Если хочешь чем-то помочь — помоги.
Она вполне могла врать. Или приукрашивать. Но это не имело значения.
— Нет, конечно. Не помогу, — ответил Молчун. — Я же не ангел. И не Волкодав из рода Серых Псов. Но и вредить не буду. А ты за языком лучше следи. Нет, не в том смысле. Не болтай лишнего про Кирпича. А то тебя повесят. И твои без тебя пропадут раньше времени. Тут полицаи наших господ землю роют, ищут шпионов.
— Так, значит? Ну, если не поможешь, то иди на хрен. И попробуй только сказать, что я тебя не обслужила.
Совершенно не стесняясь его, она ловко поправила и застегнула поношенный бюстгальтер и, фыркнув брезгливо, ушла.
Молчун вспомнил свой первый раз с другой девушкой, точнее, женщиной на четыре года его старше, далеко отсюда, на Урале, и то лёгкое разочарование, которое испытал после. Та ведь тоже изображала развратность. В том виде, в каком представляла из книжек, из рассказов старших… про кино и компьютеры у них в деревне давно забыли. Но фальшь быстро стала очевидной даже такому неопытному в этих делах щенку, каким был недавно пришедший из пустошей молодой бродяга. До этого случая ему только однажды довелось полежать рядом с женщиной, и ничего больше. Вспомнил, как у Лены была закушена губа, и лицо её выражало: «Я буду терпеть всё, что ты сделаешь со мной, грязное животное, потому что мне надо, чтоб ты не ушёл». Как и все девушки, которых он знал, лично в нём Елена не нуждалась. Но материальные обстоятельства вносили в это коррективы. Мир был жесток, труд тяжёл, а рабочие руки — всегда нужны. Даже чуть-чуть кривые. Поэтому Данилов-младший и не оставался совсем один.
Анжела тоже была не нимфоманка. А уж про возвышенные чувства… вся её возвышенность обитала в книжках. Он быстро понял, что тоже нужен ей из прагматических соображений. А уж каких — тут даже его уровня понимания хватало. Получить какую-никакую защиту от опасного мира и ресурсы. Не было бы его — нашелся бы другой. Поэтому она терпела его и позволяла ему хоть что-то.
Младший шёл по полутёмному коридору вдоль шелушащихся стен по покрытому выбоинами полу, насвистывая, изображая безразличие. На самом деле ему, конечно, было хреново. Его потрясывало, до ломоты, до боли. Чёртовы инстинкты. Хотелось наброситься на эту дуру, как в тех немецких фильмах про водопроводчиков. Овладеть ею, как животное, чтобы у неё мышцы потом болели, будто после десятикилометровой пробежки по пересечённой местности.
Потому что в жизни нет ничего светлого и чистого, потому что всё это обман, которым его пичкали в детстве. Есть только борьба за ресурсы и власть. А ещё удовольствия тела, которые в изобилии достаются именно тем, у кого этих ресурсов больше. Самым подлым и хищным. Причём за власть борются не только в племени или в стае, но и в семье. И проигрывает тот, кто хочет быть чистым и честным, кто сильнее любит и верит. Нет добра, и нет справедливости. Есть только негодяи разного калибра и фасона. Есть лжецы и наивные дети, которые им верят.
Поэтому расслабляться нельзя никогда. И потери от короткого приятного мига с этой продажной шкурой были бы больше. Его какая-никакая семья рухнула бы. Поэтому — никаких Карин…
Именно прагматизм предотвратил куда больше греховных поступков, чем мораль.
«Я не беру на себя слишком много. Это моё кредо по жизни. Не подбираю котят или щенков. Не кормлю голодных. Не помогаю бедным и никого — из чужих, а своих у меня нет — не защищаю. Потому что знаю, что не смогу обогреть всех. Я не солнце. И потому, что меня никто не защитил и не обогрел... даром. Мой путь — нейтралитет. Я не хочу спасать мир, о чём твердил мой дед. Когда-то хотел, но понял, что это смешно. А теперь просто живу. Зато я честен с собой. И то, что меня… меня, ха-ха, многие считают хорошим человеком... это красноречиво о нашем мире говорит».
Молчун нашёл в коридоре окно с северной стороны, с закрашенным стеклом, и приоткрыл створку, повернув ручку. Механизм оказался исправным, хотя и пришлось приложить силу. В помещение ворвался свежий воздух.