Падали редкие капли дождя. Из-за густых облаков казалось, что наступила ночь. Но, конечно, до неё ещё далеко.
Он смотрел вниз, на вечернюю жизнь города.
Светящиеся гирлянды были натянуты на столбах.
Отсюда из окна хоть и не видно Залива, зато открывался отличный вид на Променад. Тут чисто, и нет мусора и отбросов. Света было столько, что ночью даже небо казалось подсвеченным. Не сравнить с теми чёрными небесами, под которыми он привык спать за Поребриком. Эта часть острова до поздней ночи сверкала, как ёлочная игрушка в тёмном лесу. Конечно, это всего лишь бледное подобие того, что он видел в фильмах про Москву, Нью-Йорк или Лондон до Войны… но — чудовищное расточительство по сравнению с деревнями, где и один генератор было не найти. Где после захода солнца царила кромешная тьма и люди сидели при коптящих керосинках, свечках или даже при лучинах.
Техники говорили, что энергию некуда девать. Мол, её не запасёшь, не сохранишь. Вот и оставалось праздновать на этом пиру. Даже не во время чумы, а после чумы.
Где-то вдалеке поднимался дым котельных, рыбоперерабатывающих заводов и ещё каких-то магнатских фабрик. Хотя Денисов говорил, что фабрики те по меркам старого мира назывались бы мануфактурами, где основные операции выполнялись вручную, почти без разделения труда. Иногда в цехах среди довоенных станков стояли сделанные уже после Войны паровые «монстры». Именно поэтому было так много дыма.
Главной отраслью все-таки была пищевая. Поэтому солёная рыба в городе была всегда и многих от неё уже тошнило. Делались и консервы. Непонятно, правда, где брали для них банки… Младший видел в продаже. Дорого. Хотя иногда можно позволить себе.
Когда он вернулся в общий зал, радио молчало. Карины не было. Ушла куда-то в глубину здания. Видимо, выпьет, раз сейчас не её смена. Обиделась. Типа, её женские чары поставили под сомнение.
Хотя ей-то что? Врёт она, что братаны ей не заплатили. Он сам видел, как они перемигивались. А отрабатывать не пришлось. Профит.
Наёмники набрались за эти десять-двадцать минут ещё сильнее, но пока не в зюзю. Иначе бы сил не хватало на членораздельные слова.
Разговаривали снова о чём-то пошлом, это можно было понять по сальному смеху.
— Да пусть она это умеет, а борщ я себе сам нах сварю! — прокричал на весь зал Богодул и стукнул кружкой о столешницу так, что подпрыгнули солонки.
Старшина был циник, матерщинник и мизантроп, и имел любимое нематерное выражение: «ублюдочная говняная свинья». Но он не просто повторял известные всем четыре русских корня. По духу он был сквернослов-виртуоз. И рифмы типа «сникерс — хуикерс», «баунти — хуяунти» были для него первой ступенью разбега.
Дальше следовали куда более заковыристые переделки. Богодул мог любое слово превратить в матерное: «Строить — хуёрить, делать — хуелать, ходить — хуедить».
Но и без мата он легко мог обгадить с ног до головы. «Что ты там прогавкала, свинособака?» — добродушно переспрашивал он, когда обращался к кому-то младше или слабее.
«Эй ты, обосравшееся, обоссавшееся быдло, звездуй сюда живо!» — подзывал официанта, разносчика или торговца на улице.
«Иди соси сосиску, пылесос недоделанный!» — прогонял настырного попрошайку.
«Избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом. И чуток наклонись», − говорил часто без всякого сексуального контекста. Просто чтоб показать свое презрение.
Вот и теперь он явно был недоволен блюдом, которое принесла перепуганная молодая официанточка, имени которой Молчун не знал. Видимо, недавно взяли. Ох, и не повезло девчонке.
— Это что ты передо мной поставила?! — басил старшина, снова ударив кулаком по столу. Видимо, успел залиться до самых бровей. В таком состоянии он агрессивный, хотя агрессия чаще бывала словесной. В драку редко лез. Но тем, кто не мог ответить и заткнуть его, приходилось выслушивать развязный бред до конца.
— В-второе блюдо, — светловолосая пигалица явно стушевалась, не зная, чего ожидать.
— Хуюдо! Я и сам вижу, не слепой нах... Это что там? Рядом с картошкой?!
— Рыба.
— Хуиба! Да у меня хер больше, чем эта «рыба»! Там же, мля, одни кости, суко. Это гребанная килька! Я тебе что, котик? Тащи нормальную корюшку. Мы же в Питере-Хуитере. Иди, мля. Или я заставлю тебя это сожрать вместе с тарелкой. Иди, скажи повару, что я его изнасилую, если он не достанет мне нормальную рыбу. Или деньги назад потребую! Вали!
Богодул попытался хлопнуть худосочную официантку по попе, промахнулся и чуть не упал с лавки.
Никто не вступился. Все промолчали. И Молчун тоже. Повар Никанорыч, какой бы он суровый мужик ни был, перечить не будет, а достанет из запасов рыбу чуть покрупнее. И не придёт разбираться с постоянными клиентами. Зато потом — и это все знали — сорвёт зло на работниках кухни, особенно на самых младших.
Девушка забрала поднос и вышла. Через десять минут вернулась. Рыбу заменили на более крупную и мясистую. Видимо, была предназначена кому-то другому.
Богодул одобрительно крякнул и, наконец, удачно хлопнул её по тощему заду. Девушка вскрикнула.
— Всё! А теперь уёбен зи битте! Но приходи ко мне вечерком. Я тебе такую рыбу покажу…
Конец фразы потонул во всеобщем «Га-га-га-га-га!».
Мелкая девчонка, покраснев, пулей вылетела из зала.
— Привыкнет, — философски пробурчал старшина, потирая руки перед блюдом. — Все они такие по первости. А потом… не остановишь.
Кто-то тихо хихикнул и присвистнул: мол, быстро она побежала, проворная, вот бы ее... — и так далее, понеслось. От рыбы-щуки быстро остались одни кости.
Стало ещё гуще накурено. Мухи и те уже не летали. Сдохли, видимо. Пахло винными парами и чем-то горелым.
За окном слышны были хлопки и раздавались пьяные крики. Кто-то запускал фейерверк. А может, стрелял из «калаша».
«По вечерам над ресторанами…» — вспомнил Молчун.
Потом радио включилось снова, но сменило пластинку — и вместо электронных звуков и иностранных слов он услышал мелодичный гитарный перебор.
«Баллада о воине дороги» — чуть хриплым голосом объявил невидимый исполнитель.
Пустынные земли, мертвенный рассвет...
Где город стоял, там давно его нет,
— Что за отстой они крутят? — заглушил песню голос с задних рядов. Похоже, Бык, чьё прозвище подходило к внешности, хотя и было образовано от фамилии Бычков. — Где нашенские песни? Про жизнь нормальных пацанов?!
Он был рядовым, ходил в них уже давно − был разжалован из капралов за какой-то косяк, и Молчуну казалось, что он ему малость завидует. Но прямых рамсов между ними не было.
— Пусть играет, — произнёс Младший, поворачиваясь к нему, — Тебе-то чё? Про твоих пацанов уже все слыхали.
— А кто ты ваще такой, Саня? Ты других спросил, а? Нас тут много, и нам другое нравится.
Кто-то хихикнул. Назревал конфликт, а это они любили. Сами пока ничьей стороны не приняли, но у Быка была больше группа поддержки — два таких же чугунных лба с татуировками (куртки они давно сняли), которые сидели с ним, уже переглядывались.
Пустыня снаружи, пустыня внутри,
Ты выжил, так просто иди и смотри.
Один против сотен, один против всех,
В ушах твоих вечно лишь дьявола смех.
Но разборки не получилось, даже словесной.
— Ты, Бычара, не выделывайся. Он нас сегодня поит и кормит, поэтому послушаем, мужики, — сказал своё слово Режиссёр, подняв руку. Он был лейтенантом, поэтому имел больше веса. — А не понравится, выключим.
Суровой зимой тебе виделись сны,
О мести и том, как дожить до весны.
И шёл ты, надвинув на лоб капюшон.
Поскольку ты жив, то ты не побеждён.
Высокий, с лицом, похожим на морду зебры, с «арафаткой», повязанной на манер шейного платка, Родион Вениаминович по прозвищу Режиссёр часто строил из себя эстета. И иногда любил показать, что ему не чужда высокая культура. Он говорил, что его семья жила в Питере ещё до войны, и его предком, мол, был знаменитый дирижёр. Но в устах не очень грамотных «котов» это слово трансформировалось в «режиссёр». Может, потому, что лейтенант любил придумывать всякие жестокие наказания для подчинённых, особенно для новичков, представлявшие собой целые небольшие спектакли.
Туз лейтенанта за это и ценил. Конечно, не за шоу, а за способность организовать даже бестолковых бойцов на работу, что не каждый умел.
«Коты — твари ленивые, — любил говорить полковник. — Пока не пнёшь, не полетят».
Хотя и сам Туз был довольно тяжёл на подъём. Не из тех начальников, кто въедливо вмешивается в каждый аспект дела. Спрашивал за результат, а как тот будет достигнут — его мало волновало. Но вот если не сделают…
Песню дослушали в молчании, которое нарушалось недовольным бурчанием Быка и редким похихикиванием кого-то из его клевретов. К тому времени несколько куплетов уже были пропущены, но даже финал не оставил Молчуна равнодушным.
И пусть ты один, а врагов легион —
Пока ты был жив, ты не был побеждён.
Не ради добра, не ради других,
А лишь чтоб кричали, сгорая, враги.
И пусть полыхает в огне всё кругом,
Сполна им воздашь за потерянный дом.
Музыка закончилась. Младший отложил ручку. Скорописью он успел почти всё записать в блокнот, и плевать ему было на смешки и подколки.
— Мля, я щас расплачусь, — отпустил комментарий Богодул. — Как завернул, певец-ху…
— Волдырь тебе на язык. Заткни пасть, — бросил ему Режиссёр. — Песня выше всяких похвал.
Со старшим по званию не поспоришь, и Дядюшка Богодул заткнулся. Хотя другие, похоже, тоже были не разочарованы. Уж на что они грубые и тупые. Даже Бык. Хотя он имел на Младшего зуб. Но куда деваться? Всем не угодишь. Наоборот, если будешь подо всех прогибаться, ноги вытрут, как об коврик. Только сила… адекватная сила внушает уважение.
Кто-то захлопал в ладоши, кто-то поощрительно свистнул, как свистели в стрип-клубе, когда девушки оставались в нижней части бикини. Хотя смысл, скорее всего, до конца поняли не все. Разве что уяснили, как крутой чувак разобрался с плохими людьми. А за что, почему — ускользнуло от их понимания.