И Абрамыча на месте нет. Как нарочно. Молчун видел, как полчаса назад тот ушёл. Надо утром найти какого-нибудь мальчишку, из тех, которые постоянно шляются возле казарм. Только придётся пару монет заплатить и сказать, что Анжела заплатит ещё столько же».
А то она подумает, что с ним что-то случилось. Но расстроится ли?
Для них обоих союз носил оттенок вынужденности, компромисса и договорённости. И уж точно какого-то запредельного чувства, которое описывают в книжках и фильмах, там нет. Да, ему хотелось быть с ней. А ей хотелось его на том уровне, на каком женщине может кого-то хотеться. Иногда. Но и он, и она легко нашли бы друг другу замену и никогда не дорожили друг другом как чем-то уникальным во Вселенной. И мысли о будущем обычно не шли дальше нескольких дней или недель. Но разве не все так живут?
В этот момент впереди зажёгся свет фар, прорезая туманную пелену.
— А вот и за нами, — констатировал Режиссёр. Как всегда, он со своим пейджером знал всё заранее.
Остановившееся у поребрика транспортное средство Молчун видел множество раз и даже несколько раз поездил в нём.
Это был здоровенный бывший бронеавтобус бывшей полиции. А теперь он использовался для доставки сил Отряда «БК» в пределах Острова. За город на нём не ездили — недостаточно проходимый. Дверь распахнулась. Они поднялись в салон.
За баранкой, отделённый от них перегородкой, возможно, пуленепробиваемой, сидел сам Электрик. В пиджаке, седые волосы аккуратно подстрижены, будто только что из парикмахерской. Рядом боец из его службы, с автоматом.
Главный безопасник повернулся к ним и улыбнулся улыбкой лодочника Харона.
− Ну что, друзья, прокатимся? Да вы не бойтесь. А то вдруг дождь, намокнете.
Глава 6. Казарма
Ночь в казарме была так себе. Младший уже считался старослужащим, поэтому в последний год ночевал тут редко и отвык от здешнего «комфорта». Лежа на жёсткой, хорошо хоть одноярусной, койке, он глядел в потолок. Понятно, Саша предпочёл бы, чтобы сейчас рядом была Анжела в её ночнушке, а не куча бритоголовых мужиков. И даже фонарика нет, чтобы почитать. Хотя читать не особо и хотелось. Это всё-таки не пионерский лагерь.
Уснул только под утро. И не из-за храпа спящих, как младенцы, товарищей по оружию. И не из-за разговора вполголоса двоих, которые не вырубились и тихонько рассказывали друг другу старинные пошлые анекдоты. В одном из них он по голосу узнал Чёрного. Иногда его называли «латинос». Интересно, откуда это слово произошло? Никакой латыни тот точно не знал. Вроде он на такой эпитет не обижался.
Но вот отключились и оба юмориста. Сказался бурно проведённый вечер. Утром у многих будет болеть башка. Таблеток нет, только душ (преимущественно холодный) и народные средства типа рассола. Хорошо, что сам Саша обычно от похмелья почти не страдал. Все неприятные последствия от приёма алкоголя накрывали его довольно быстро, но так же быстро проходили.
В голову лезла неприятная чушь. О том, что назад дороги нет. Что всё хорошее в жизни осталось в прошлом, а впереди только вот такие скитания от одних чужих людей к другим, от одного казённого жилища к другому. И от одной женщины, которую не считаешь той единственной (как и она тебя), к другой. В такой ситуации лёгкая смерть, например, от пули, не очень страшила. Пугали только страдания. И совсем не было веры, что можно построить свой дом, создать свою семью, и быть там на своём месте.
Он надеялся хотя бы во сне увидеть что-то хорошее, но… Может, сказался стресс. Всё-таки, когда их везли в автобусе, он был почти уверен, что сейчас его отделят от остальных, а дальше — подвал... Паранойя, мать её… Пронесло. Начальник службы безопасности их просто подвёз.
И вот Саша всё-таки заснул. Но зыбкая нереальность сна казалась более настоящей, чем весь сегодняшний день. Уже в который раз он увидел, как зарубил того ордынца в Замке, когда вслед за Пустырником шёл на штурм.
Нет, никакой жалости не было. С чего бы? И никакого отвращения. Но умом Саша понимал, что радоваться тут нечему. И вот опять он видит это, словно запись на плёнке. Как враг — оккупант и бандит — вопит, а он колет и режет его, пока тот не затихает. Гораздо проще было бы перерезать горло… Но это он узнал уже потом, набравшись опыта.
Ордынец во сне стоял к нему спиной, и Саша кромсал его, не видя лица. Как часто бывает в снах, движения были замедленные, будто под водой. Когда после десятого удара тот начал падать, как подрубленное дерево, Младшему показалось, что уж больно враг хрупкий и тонкий. Он подхватил и начал поворачивать к себе труп, собираясь откинуть ему капюшон…
На этом месте Саша не проснулся, а перешёл из одного пласта сна в другой. Он стоял посреди комнаты кукол бабушки Алисы. Была у неё такая комната, она часто была заперта. В детстве эти создания пугали Сашу. Он старался не заходить туда, и даже радовался, когда дверь была на замке. А став постарше, чувствовал неприятное волнение, если его просили что-то оттуда принести или протереть там пыль. Бабушка говорила, что никакая это не магия, а просто коллекция. Хобби. И ничего страшного в куклах нет. Только выглядели они совсем как живые. Даже с родинками, венами, веснушками.
Сейчас, во сне, у кукол нет веснушек. Все фарфорово-бледные, с красными, как у белых кроликов, глазами. Они тянут к нему руки: «Саша, Сашенька, иди сюда».
И хотя было ощущение, что зовут не его, что слова адресованы кому-то другому… захотелось убежать, но выхода не было — оказалось, что в комнате нет ни окон, ни дверей. Их словно замуровали.
А за свежей кирпичной кладкой разговаривали. Очень тихо, будто затаившись. Но он всё слышал.
— Э? Кто это там стонет?
— Молчун, вроде. Кажись, во сне. Если проснётся, порешим.
— Да вроде дрыхнет. И остальные тоже. Валим, пока не поздно.
— Всех? — приглушённый металлический звук, будто лязг затвора.
— Отсюда валим, балда.
Это уже не сон, а разговор за стеной…
Налёт бригад?! Оборвыши переправились через канал?
Нет, это свои. Из-за неплотно прикрытой двери доносились тихие голоса. А еще Младший почувствовал запах дыма. Пойло у них отобрали начисто, поэтому тем, кто сидел в нарушение распорядка на кухне, оставалось только курить какую-то дрянь и пить крепкий-крепкий чай. В тишине Саша слышал стук кружек, поставленных на стол, и бульканье льющейся из чайника воды.
Окончательно проснувшись, он узнал голос Андрюхи, Андрея Миронова, тоже пришлого бродяги, рядового, с которым они познакомились, когда тот служил при штабе. Именно ему принадлежала последняя фраза. Этот нормальный в общем-то мужик был слегка заторможенным. Над ним подшучивали, но только украдкой, прямо задевать опасались, потому что за Андрюхой закрепилась репутация «отбитого», особенно после того, как он поставил на место самого Богодула, бросив его прохлаждаться в канал. Ну и ещё паре старослужащих морды подправил. Но никаких проблем с дисциплиной у него не было, и он всегда был надёжен, как часы. Именно Миронов был в эту ночь дежурным. Стоял, как говорится, на часах.
— Стрёмно, — отвечал Миронову второй. — Поймают, Туз кишки выпустит. Электрик землю носом роет. Говорят, крыса у нас. Говорят, кто-то ходил к кауфмановским. Может, зря мы затеяли?..
— Да ты что, зассал? Кто поймает? Десять километров отъедем, а там уже всё. Свалили. И в Белопорт…. А там не жизнь, а малина. Не то, что здесь.
Они говорили очень тихо. Но по каким-то хитрым законам акустики этого старинного здания звук доходил прямо до того угла, где лежал Молчун.
Миронов тоже родом из дальних краёв, но не из Сибири, а с юга. Пришёл в отряд примерно в то же время, что и Саша, был примерно такого же возраста, хотя выглядел старше из-за усов и более массивного телосложения. Не сказать, чтобы они были близкими друзьями, но в какой-то мере друг друга поддерживали, поскольку оба считались тут чужаками.
Андрюха рассказывал, что родом он из Воронежа, но там, мол, жизнь не сахар. Что тоже бывал под Москвой. Что ходил с караванами, служил охранником, а потом его списали из-за травмы ноги. Ногу он подлечил, но устраиваться на другой караван не стал, а подался в Питере в наёмники. Хотя часто говорил, что хочет вернуться в свои края.
Или дальше на юг, в Краснодар (про Орду он не слыхал ничего). Младший знал только Красноярск, который был ещё севернее и восточнее, чем его Западная Сибирь, и скорее всего жизни там не было. Но потом он понял, что это разные регионы.
А ещё Миронов рассказывал байки про Белую Русь. Мол, была такая страна, и от войны не пострадала. Младший не спорил, но сомневался, что она существует. Именно как страна, а не просто ещё одно скопище руин. Если бы она была, о ней бы слышали. Миронов описывал это место как край изобилия, где даже палка прорастёт, стоит её в землю воткнуть, где есть тёплое море и много дичи в лесах, да ещё овощи на полях растут размером с арбуз. И белые скалы, между которых течёт река чистейшей воды, впадающая в то самое море. А в нём и рыба, и омары, и устрицы, и чего только нет. И, мол, где-то там есть город Белопорт, и за его стенами — настоящая цивилизация. Не то, что здесь.
— Не знаю такого города, — ответил второй. — Нет такого на картах. Может, ты гонишь, Андрюха?
Голос был Сашке вроде знаком, но по полушёпоту он не мог точно определить, кто это.
— Дурак, — чуть громче произнес Миронов. — Белопорт есть. Зуб даю. Его после Звездеца основали. Называется так не потому, что он белорусский. А потому что белый… это типа как чистый, светлый. Мне один отшельник рассказывал. Там среди жителей кого только нет. И русские тоже. Все, кто бежал в войну, включая турков и греков. Но все дружно живут. А сам он на Чёрном море. Зуб даю, что есть. Еды — завались. И порядок, не бандитский, а людской. И правитель мудрый. А не эта свора шакалов. Да не дрейфь ты. Один раз живём! Бог не выдаст,свинья не съест. Пошли! Как раз сегодня небольшой караван выходит…
— Мне чувак из охраны подмосковных торговцев говорил, что южнее Бывшей теперь никто не ездит. Там какие-то проблемы. И не радиация. А какие-то кочевники. Берут поборы. А могут и угнать. Или перерезать всех.