— Деньга искали, вот чего, — жуя, сказал Леня.
— Ой, мамочки мои! Деньги… — Клава даже рот прикрыла рукой и зашептала громким шепотом, слышным даже в отдаленных уголках палаты: — А слышь, Ленечка, Васек-то мой сказал, что вроде бы, может, фотографию какую искали. Ком-про-ме-ти-ру-ю-щую. Там же и бабы с мужиками. А может, какая с чужим, а?
— Да какой там компромат… Деньги им нужны были. Видно, Лысый капнул своему хозяину, и тот велел своим бандитам налог с меня снять. — Леня в отчаянии даже обхватил забинтованную голову руками. — Ох и дурак же я! Предупреждали же, все думал: еще чуть-чуть. Давно надо было сматывать удочки.
Надежда на возвращение собственных, кровью заработанных денег, которая еще теплилась на самом дне его души, борясь с сомнениями, улетала в форточку, как сигаретный дымок.
— А вещички твои оставшиеся я собрала, — заверила добрая Клава, вглядываясь в затуманившееся лицо Лени. — Одежонка там, книжки. А все твои штучки для фотографирования разбиты.
— Ну, хоть не в трусах из больницы выйду, — без всякой радости сказал Леня.
В коридоре послышался высокий голос, что-то кому-то доказывавший. Еще были слышны только отдельные возгласы: «Грязь! Инфекция!» В палату вошли олимпийски спокойный Вадим Георгиевич и санитарка.
— Гражданка, немедленно очистите медицинское учреждение! — рявкнула баба Маня.
— Сейчас я, минуточку одну, секундочку, сейчас очищу, — прошелестела Клава, суетливо запихивая в свою сумку полотенца, которыми были укутаны банки и кастрюльки, пакетики и склянки.
Посетительница тут же вспомнила о важном вопросе, который ее особенно занимал.
— Лень, а с Манечкой-то как быть? — забормотала она. — Круглая сирота теперь она стала. Ты же ее все равно продавать хотел, продай ее мне, а? Она мне как родная. А, Лень, ты как?
— Ладно, — сказал Леня, решая таким образом сразу две проблемы — куда девать мартышку и где найти деньги. — Я к тебе после выписки зайду, дашь на билет до Москвы?
— Заходи, Ленечка, заходи, дорогой! — кричала Клава уже из-за дверей, выпихиваемая бабой Маней.
Леня воспрял духом. Одежда — есть, деньги — будут. В городе больше делать нечего, сильно пахнет жареным. Стоит ему только попытаться выяснить личности нападавших, как он с чистой совестью может идти покупать торжественный костюм черного цвета.
Благоразумнее всего было бы убраться поскорее в осеннюю мокрую Москву и там, в своей берлоге, тихо зализывать раны и мечтать о лаврах Ричарда Аведона, суперзвезды из мира профессиональных фотографов. Правда, мечты эти были немного смелые даже для Лени. Но чем еще заниматься на больничном койко-месте, как не мечтать. И тогда взгляд, ускользая из больничного заточения через окно, пробирался через намокшие от ранних августовских дождей деревья и терялся где-то во влажной мгле ночи. И, казалось, сам мечтатель парил между небом и землей, как огромная птица.
Закончилось лето, закончился целый этап жизни. Его ждала Москва.
2
Москва, как известно, слезам не верит. А верит она только хрустящим бумажкам нежно-зеленого цвета, с портретами известных политических деятелей Соединенных Штатов Америки. Столица встретила Леню сентябрьской гнетущей моросью, серой пеленой выхлопных газов и шушуканьем таксистов на перроне: «Куда поедем, братишка, недорого возьму». Но так как долларов не было, а с рублями было туго, нечего было и думать о шикарном, со свистом тормозов, возвращении домой, хотя Леню шатало, кажется, даже ветром, и вид у него был, откровенно говоря, болезненный.
Южный загар в больнице почти совсем сошел, оставив на лице только землисто-желтоватый болезненный оттенок. Голова совсем зажила, синяки бесследно исчезли, но как напоминание о бурно проведенном отдыхе под только что отросшим ежиком волос проглядывал шрам. К тому же выздоравливающий организм уже успел отвыкнуть от московского насыщенного воздуха и напомнил об этом легким подташниванием. Голова кружилась от гула автомобильных пробок и непрерывного шевеления людей. От всего этого хотелось тихонько лечь в сторонке и смотреть на двигающиеся ноги привокзальной толпы, отягощенной сумками, баулами и фанерными коробками с вентиляционными отверстиями для фруктов.
После целительной лени неторопливого юга, спокойствия роскошной природы и приветливости южан Москва казалась суетливой и скандальной, как самая бойкая московская пенсионерка, проживающая, как правило, в «хрущобе», — властительница подъездных дум, гроза и ужас продавщиц всех окрестных магазинов.
К черту на кулички, то есть к себе в однокомнатные хоромы с видом на Кольцевую дорогу, Леня добрался уже пообвыкший и притершийся. Выплюнутый на конечной остановке автобуса, он уже справедливо надеялся на то, что его одиссея благополучно подошла к концу.
Но не тут-то было. Дверь квартиры оказалась запертой изнутри на собачку, и все попытки ее открыть имели нулевой результат. Пинки ботинками также не принесли успеха. Оставался последний шанс: позвонить себе же домой из знакомого автомата, соединяющего бесплатно, — Леня вспомнил, что оставлял ключи своему институтскому приятелю, Женьке Васюхину. Видно, Васюхин засел в квартире и занял круговую оборону.
Трубку долго никто не поднимал, а потом заспанный девичий голос буквально простонал Лене в ухо:
— Алё…
— Какое «алё»! — мгновенно взорвался Леня. — Ты кто такая? Что ты делаешь у меня дома?
— А ты кто такой? — резонно заметила девица.
— Я хозяин, между прочим, — с большой долей ехидства ответил Леня. — А где Васюхин? Женьку давай!
— Вы ошиблись номером, — хладнокровно ответила девица и бросила трубку.
«Ну и наглость!» — Леня был явно восхищен спокойствием собеседницы. Он еще раз, но уже слегка нервничая, набрал номер. Опять же долго никто не подходил, а потом спящая красавица бормотнула в трубку свое «алё».
— Если сейчас же не впустишь в квартиру, я приду уже с нарядом милиции, — зловещим голосом, чеканя каждое слово, прошипел Леня.
— Ну чего тебе надо, зануда такая? — Непроснувшаяся или непроспавшаяся девица начала заметно раздражаться. — Эдуард! Здесь какой-то господин милицией грозит. Его к черту послать или как?
Раздалось шушуканье «за кадром», затем в трубке зазвучал солидный мужской голос:
— Я вас слушаю.
— Нет, это я вас слушаю! — Леня вскипел неожиданно, как чайник со свистком. — Вы кто тут вообще такой?
— Вообще я гость, а вы кто? — Солидный мужчина, кажется, имел олимпийскую выдержку.
— А я хозяин! И пытаюсь попасть домой вот уже полчаса, — запальчиво доказывал Леня.
— Ну заходи.
— Непременно. И не один, а с нарядом милиции, — не сдавался Леня. — Сволочь Васюхин, я ему ключи дал, а он пускает всяких…
— Не знаю, не знаю… — протянул неведомый Эдуард. — Вообще-то это не я ключи брал, сказали — хата пустая, хозяин на юге… А паспорт с пропиской по данному адресу у вас имеется?
— Я покажу тебе паспорт, если ты захочешь. — Тихий, но угрожающий голос, кажется, произвел впечатление.
— Понял, — правильно отреагировал Эдуард. — Заходи, мы уже собираемся.
Леня с надеждой в душе потащился домой.
На сей раз на призывное звяканье ключа дверь приветственно распахнулась, за порогом стоял лысый мужчина с солидным брюшком, внушающим некоторое уважение своей аккуратной округлостью, свойственной, наверное, только людям, прочно стоящим на земле двумя ногами. Очевидно, это был тот самый Эдуард. Из-за его волосатого плеча, ойкнув, проскользнула в ванную полуголая, опухшая от сна или долгого веселья девица. Еще одна, с распущенными спутанными волосами, тоже дезабилье, выглянула из кухни.
Леня с некоторой долей опаски вошел в собственный дом. Да, не так он представлял себе возвращение в родные пенаты! Вместо спокойствия, тишины и безопасности ему предстояла неприятная перспектива заняться выпроваживанием полуголых девиц и строптивого Эдуарда и уборкой помещения после них. Молча бросив сумку, Леня прошел в комнату для ревизии помещения.
Оглядевшись, он тяжело вздохнул. В его единственной комнатенке повсюду валялись остатки пиршества: пустые бутылки, немытые тарелки с остатками пищи и недопитые бокалы. На немногочисленной скромной мебели были разбросаны предметы женского туалета. Вдруг одеяло на разложенном диване зашевелилось, из-под него выскользнула еще одна девица с курносым носом и длинными волосами. Ее единственной одеждой было перышко от подушки, прилипшее к животу.
Леня только многозначительно помахал перед девушкой рукой в знак того, что ей пора уходить.
— Приветик, — нимало не смущаясь, сказала девица, потом потянулась и зевнула. Ей явно не хотелось уходить, кажется, она с удовольствием осталась бы в обществе приятного юноши. Но Леня своим мрачным видом никак не поощрял ее к этому. Он сел в кресло и стал нервно барабанить пальцами, мрачно поглядывая на гостью. Девушка поняла, что ей не рады, и, гордо задрав нос, вышла из комнаты, покачивая бедрами.
Еще долго входили и выходили, захватывая кое-что из одежды, различные девушки. Из кухни доносилось игривое взвизгивание.
«Скорей бы убрались отсюда, черти, не торопятся же…» — с тоскою оглядывая царящий в комнате кавардак, думал неприкаянный хозяин. Наконец, позвякивая ключами, появился виновник торжества, Эдуард. Он уже облачился в приличный костюм, нацепил на нос очки в тонкой золотой оправе, и никто бы уже не смог представить себе, что этот презентабельный джентльмен только что барахтался сразу с тремя девицами, предаваясь порочным наслаждениям.
— Ладно, извини, что так получилось, накладка вышла, — почесывая нос указательным пальцем с огромной печаткой, сказал Эдуард. — Ну, пока. Лови!
Леня поймал ключи на лету и из последних запасов вежливости извлек прощальное:
— До свидания. — У него даже не было желания взглянуть вслед веселому квартету.
Посидев немного в кресле, Леня решил наконец раздвинуть тяжелые портьеры, создававшие в комнате тяжелый полумрак, и немного проветрить квартиру, в которой еще царствовал тяжелый нежилой дух. Он вышел на балкон. Серая дымка плавала над многоэтажками спального района. Деревья теряли от резких порывов ветра свои последние листья. Пахло прелой горечью дождливой осени. Грустные дворовые псы с опущенными хвостами бродили у мусорных ящиков.