Конечно, после успешного завершения операции с загородным «пансионатом» Леня мог позволить себе приобрести и неподержанный автомобиль. Но его осторожность и пережитые недавно волнения, когда он не находил себе места оттого, как бы его враги не вычислили по номеру «Форда» владельца, Васюхина, который ни сном ни духом не ведал про делишки своего приятеля, заставляли Леню использовать именно эту машину.
А тот факт, что она принадлежит безобидному старичку алкоголику, которого невозможно заподозрить в каких-нибудь криминальных поступках, разве что в воровстве бутылки пива с прилавка магазина, вполне устраивал шантажиста. Неизвестно, какой попадется следующий клиент (впрочем, неизвестно, попадется ли он вообще), но стоило подстраховаться на тот случай, если это будет человек могущественный, с обширными связями, который ничего не пожалеет для того, чтобы получить сведения о многознающем преследователе.
Чужой машиной Леня планировал пользоваться исключительно в рабочих целях. Между тем факт передачи ключей успокоил старика и снял тяжелый груз неуверенности с его грешной души.
А шантажист тем временем мечтал:
«Вот если бы все клиенты так за мной бегали и уговаривали: возьми, мол, да забери деньги, — тогда и работа моя не в пример легче бы стала. Но, как назло, только непокорные мне и попадаются. Один лишь Федотыч, который и не клиент вовсе был, а так, жертва моего любопытства, пришел на задних лапках. Но кто знает, может, и меня судьба когда-нибудь заставит ходить, как ученого песика, вот так же, на задних лапах. Кто знает…»
21
Тянулись дни, не заполненные стремлением к определенной цели, пустые, никчемные дни, которые некуда было размотать. Соколовский не мог ни с кем поделиться мыслями о своей работе, ни перед кем не смел похвастаться своими успехами. Перед знакомыми ему приходилось притворяться обыкновенным фоторепортером, а между тем, если кто-нибудь из них узнал бы хоть малую часть его похождений, он был бы немало поражен.
Угрызения совести почти не беспокоили шантажиста. Он полагал, что все методы работы хороши — ведь он не грабит несчастных людей, не отнимает кусок хлеба, а только забирает излишки. Лишь последний случай со стариком немного его смущал, да и то находились многочисленные оправдания собственным поступкам: мол, взял машину взаймы. Это все равно что у Женьки попросить — что тут такого, она все-таки ему не нужна…
Мучительно хотелось увидеть Елену и добиться у нее хотя бы малой толики понимания, ведь ничего особенно дурного он не совершал. Он не убивал Эдуарда. Он не был подлым Феофановым, испортившим жизнь его отцу, он не был хитрым придворным политиком Поташовым, на словах проповедующим одно, а за кулисами делавшим диаметрально противоположное. Только последний случай немного искажал стройную цепочку логических оправданий своих поступков. Ну и ладно! Нечего об этом думать!
Резко зазвонил телефон. Трубка мгновенно взлетела к уху.
— Привет! — послышался в трубке знакомый родной, давно не слышанный голос. Каждый звук его хотелось расцеловать, как будто он был материален, каждую интонацию запомнить и перебирать в памяти бесконечно. — Я тебе звонила, никто не подходил к телефону. Что с тобой случилось? Ты уезжал?
— В двух словах не расскажешь, — сказал ошеломленный Леня. — Я не мог ни позвонить, ни сообщить о себе. Как ты живешь?
— Хорошо. Как всегда. Или немного хуже, чем всегда.
Помолчали.
— Может быть, ты все-таки меня простила? — спросил Леня.
— Может быть.
— Может быть, ты согласишься со мной встретиться?
— Может быть.
— Может быть, эта встреча произойдет уже завтра, скажем, часов в пять?
— Может быть.
— Так может быть или да?
— Может быть, да…
Они шли по весеннему городу, который скинул надоевшую за зиму тяжелую теплую шубу и нарядился в цветные одежды. Леня смотрел на Елену во все глаза. Ему было так хорошо и спокойно, что он не представлял себе, как он мог так долго существовать без ее улыбки, без ее глаз, без ее внимательного взгляда и ироничных подтруниваний.
— Я так скучал без тебя, — сказал Леня между магазином «Одежда» и магазином «Диета».
— Я тоже, — прозвучало признание около «Диеты».
— Я попросил бы тебя выйти за меня замуж, если бы не знал, что ты мне откажешь, — послышалось около аптеки.
— А ты все-таки рискни, — сказала она около газетного ларька.
— Тогда тебе придется выслушать одну интересную историю, все главные действующие лица которой тебе известны, и после этого решить все самой…
Счастливый Леня, напевая, ходил по городу. Имелась веская причина для радости — они снова были вместе. Елена, может быть, не до конца поняла его, но все же простила и сказала, что попытается привыкнуть к мысли, что он не рядовой человек, который днем трудится на родном заводе (варианты — в банке, офисе, на бензоколонке), а ночью со спокойной совестью ложится спать с любимой женщиной, чтобы через пару лет стать обладателем парочки горластых и капризных отпрысков. К сожалению, он другой, он жестокий ночной волк-одиночка. Он рыскает по городу, полному опасности, грязи, угроз, и ищет людей, которые не потрудились получше скрыть свои нечистые делишки. Короче, санитар леса.
Она ставила в пример и его родителей, и своих, и собственную спокойную размеренную жизнь в благополучной среде — жизнь рядовой переводчицы с французского языка, ежедневно, с автоматической точностью делающей доброкачественные переводы договоров и составляющей докладные записки для своего шефа. Эта вполне нормальная жизнь хорошей жены была ей как раз впору, как платье по размеру. Но, когда Елена примеряла эту жизнь на Леню, она никак не лезла — жала под мышками, сдавливала грудную клетку, топорщилась, как костюм с чужого плеча, и поэтому была с негодованием отброшена после мучительных размышлений и споров.
По мнению Соколовского, в такой жизни, как в маринованных огурцах, не хватало соли, уксуса и перца. Она пресная и приедается быстрее, чем успеваешь ее прожевать. Впрочем, Леня был готов вести такую жизнь, но только после того, как ему наскучат его новые приключения, вскружившие бедовую голову своим закрученным голливудским сюжетом, переложенным на московскую землю.
Все-таки они решили пожениться, осознав, что друг без друга им гораздо хуже, чем вместе. Свадьба планировалась летом, двадцать пятого июня, и должна была совершиться со всевозможным размахом и пышностью.
— Куда нам спешить? У нас вся жизнь впереди, — шептал на ухо невесте влюбленный жених. — Надо получше подготовиться.
— Я боюсь, что с тобой может что-то случиться, — невесту томили печальные предчувствия.
— А что со мной может случиться? Я везучий. Иногда сам поражаюсь, как мне везет. Ничего плохого со мной не произойдет. Главное, верь в меня — и все будет о’кей.
Уже родители с обеих сторон были оповещены, осчастливлены и подсчитывали предстоящие расходы и радостные хлопоты. Уже невеста придумывала себе необыкновенный фасон свадебного платья и планировала, как обустроить уютное семейное гнездышко.
Вся эта торжественная неразбериха и суета в один прекрасный день незаметно и неожиданно для главного героя прервалась. Его захватило новое «дело».
Это случилось внезапно и до безобразия просто. Небо не упало на землю, не раскололось молнией, и не грянул ливень. Просто Леня зашел к своему другу Женьке, чтобы попросить его почтить своим присутствием торжественное бракосочетание и быть на оном свидетелем, поскольку он, Васюхин, являлся непосредственным виновником и участником исторического свидания и знакомства двух заинтересованных сторон. Его заслуги перед молодоженами были ценны еще и тем, что именно он, Женька, когда-то снизошел к мольбе друга и поделился с ним телефоном своей одноклассницы. Посему брачащиеся высказали единогласное желание, чтобы Женька освятил их брак своим участием как свидетель.
— Ребята, да вы с ума сошли! — сказал растроганный Васюхин. Опережая события месяца на три, друзья сели отметить предстоящее торжество.
Разговор долго крутился вокруг жизненных планов и финансовых проблем. Причем при упоминании о первых Леня загадочно улыбался и уходил в сторону от расспросов, а насчет вторых пренебрежительно махал рукой и говорил, что это его не волнует.
— Ты помнишь компанию Муромцева? — спросил Женька после паузы, неизбежной в любом разговоре по душам.
Муромцев — это был парень с их курса. Он пользовался благосклонностью преподавателей института, вызывал завистливые взгляды однокурсников и влюбленность самых красивых девушек потока. Он был сыном не то министра, не то директора какого-то секретного оборонного завода — короче, его родители были такими крупными шишками, что о них говорили только многозначительными намеками и недомолвками, а сам Муромцев воспринимался случайно залетевшей в их хороший (но не слишком престижный) вуз птицей.
В деканате его считали оболтусом. Но оболтусом, за плечами которого могущественная поддержка и защита самых влиятельных людей. Поэтому Муромцев с иронической улыбкой подавал зачетку на экзаменах и никогда не уходил без положительной оценки. Впрочем, голова на плечах у него имелась, но пользовался он ей не только для учебных целей.
Вокруг Муромцева сплачивались студенты ему под стать. Их фамилии всем о чем-то говорили, жили они в самых престижных районах столицы, денег никогда не считали, одевались с иголочки, а за стипендией иногда просто забывали заходить. Они презирали отличников, обитавших в общежитиях и считавших каждую копейку, и весь их счастливый и уверенный вид говорил о той недосягаемой высоте, которую им обеспечила привилегия рождения.
О них ходили на курсе противоречивые, но не совсем уж и неправдоподобные слухи. Говорили, что ночью, около вокзалов, они ловят приезжих девушек, сажают их в отцовские машины, издеваются над ними, а потом отвозят в другой город и затыкают им рты тем, что угрожают расправой. Ходили слухи о том, что они ритуально совокупляются около костра под сатанинский антураж и для остроты ощущений принимают наркотики.