— Слишком много хочешь. Я сама всего не знаю.
И Милашка начала рассказывать. Она говорила многословно, путано, как будто в голове у нее была каша вместо ясных воспоминаний. Она путала людей, факты, время, последовательность действий, но и из того, что Леня из нее сумел выжать, складывалась довольно жуткая картина прямо-таки римского разврата периода упадка империи и виртуозной распущенности. Но о главном Мелешко умалчивала, тщательно обходя стороной все, что касалось причин происходящего раньше, ни слова не говоря о заводиле, о причинах происходящего тогда и многом другом. Леня вынужден был спросить напрямик:
— Чем вы кололись?
— Мы никогда не кололись, — вскинулась Мелешко. — Это тебе хоть кто скажет.
— Ну чем-то вы накачивались? Что это было? Почти весь курс знал, что Муромцев с Левакиной постоянно покупали у Славы с пятого курса какие-то наркотики. И не говори мне, что это не так, я в это все равно не поверю. Ты должна все рассказать.
Мелешко застыла, опустила глаза и, внимательно рассматривая свои руки, нервно выкручивала узловатые худые пальцы. Леня ее не торопил. Он боялся опять спровоцировать припадок истерии и поэтому вопросы старался задавать мягким, отеческим, сочувствующим тоном. Наконец девушка очнулась от задумчивости и тихо, медленно, как будто ей с трудом давалось каждое слово, сказала:
— Они нам давали жевать кусочки бумаги.
— Розовые? Что это было такое?
— Не знаю, мы называли их «промокашки» и говорили, что, мол, пошли промокнемся. Муромцев сам их доставал, а мы только скидывались.
— Зачем вы их жевали?
— Чтобы испытать что-то такое… — Тут Мелешко махнула рукой и заметно оживилась. — Когда съешь одну дозу, ну один кусочек, — то почти ничего, только время растягивается как будто резинка, и какое-то возбуждение приятное начинается… Весело, хочется смеяться, любить, бродишь, как будто в незнакомой стране, где все ново и интересно. Это как необыкновенное приключение. И на следующий день никакой ломки, ничего, состояние прекрасное. Мы иногда принимали по две дозы и к экзаменам готовились, за одну ночь все прекрасно запомнить можно было, память обострялась изумительно. И никаких проблем с приемом — глотаешь, и все. И родители не замечали ничего. И в сексе тоже — несколько раз за ночь запросто можно было. Это было не то что обычный перетрах — это как будто полет, как будто вдохновение, как будто наслаждение, длящееся всю жизнь, которая вмещалась в несколько часов…
Глаза у девушки возбужденно заблестели, дыхание участилось, а зрачки превратились в два больших черных пятна. Она судорожно сжимала руки и дрожала от воспоминаний. Казалось, еще немного — и она сорвется в пропасть своих наркотических грез, и начнется ее тайное парение в неведомой непосвященному человеку чудесной стране.
—…И никакой ломки, как рассказывают про наркотики. Да это и не наркотик совсем, это… — Она задумалась, возбужденно сжимая руки. — Это что-то необыкновенное. В этом хочется остаться на всю жизнь. Мне теперь так плохо, мне опять хочется туда, — проговорила она с непонятной сильной тоской. — Я тоже пыталась покончить с собой, но у меня ничего не вышло… А где взять его, я не знаю, меня всегда кто-то угощал, я не покупала. И денег сейчас нет… Мне так хочется опять туда, в тот мир, только там настоящая жизнь, а здесь мука одна. Мне бы туда хоть на пару часов вернуться, может быть, я бы смогла после этого опять существовать…
Соколовский был ошеломлен страстным признанием своей бывшей сокурсницы, ее тоской по эфемерному миру, в котором она хотела скрыться от реальности. Она говорила как бы в забытьи, предавалась своим интимным воспоминаниям, не пытаясь оправдаться или раскаяться. Просто ей там было действительно лучше, чем здесь. Там ее ждал необыкновенный фантастический мир, а здесь — убогая квартира, убогая жизнь, в которой ценно только то, что из нее можно уйти.
Он понял, что Мелешко действительно ничего не знает о том, где и у кого покупались наркотики, и попросил:
— Расскажи мне, что произошло с ребятами, что случилось? Все из-за этого, да?
— Не знаю, — очнувшись, сказала девушка, выплывая из своих грез. — У каждого были свои видения. Я знаю, что Ирка Петровская стала страшно бояться воды, ей казалось, что даже в чашке с чаем плавают огромные черви, которые набрасываются на нее и хотят задушить, забраться в живот и выгрызть ее внутренности.
— Может, поэтому она утонула?
— Не знаю… Витек Кормулев про меня совсем забыл, он вечно только и ждал, чтобы прожевать промокашку и оказаться там. Там у него было что-то такое… Какая-то женщина, у которой было сразу множество тел, голов, рук, грудей, сразу сотня женщин в одной. И он хотел остаться там с ней навсегда…
— А остальные?
— Я помню только, что Елисеев все время рассказывал, что, мол, он там борется с Сатаной и всегда побеждает его, но стоит ему только уйти из того мира, как Сатана возрождается из своих останков и опять начинается борьба. И говорил, что ему нужна какая-то особенная серебряная пуля с заточенной головкой и только от этой пули Сатана погибнет навсегда и человечество освободится от него…
Леня молчал, потрясенный. Это была та часть действительности, о которой он не имел доселе ни малейшего представления. Ему было и жутко, и жалко молодых красивых ребят, трагически влюбившихся в нереальный мир выдуманных сновидений и грез, которые предпочли смерть разлуке с этим миром.
Девушка замолкла и теперь смотрела остановившимися глазами в пол. Леня потряс ее за плечо:
— Эй, Наташка, ты в порядке? Слышишь меня?
Но она только смогла выдавить из себя запинающееся «д-да» и после этого как будто онемела. Ее тело было расслаблено, Леня взял ее руку, и рука безвольно выскользнула из его ладони. Мелешко уже ни на что не реагировала.
— Я пойду, — робко и ласково сказал Леня. Ему было искренне жаль бестолковую Милашку, которая стала нечаянной жертвой изощренных удовольствий своих друзей. Но он ничем не мог ей помочь. Да ей теперь никто в целом мире не смог бы помочь. Кроме розовых квадратиков «промокашки».
Пару дней Леня дотемна болтался вокруг Плешки. Он уже знал в лицо всех торговцев и искренне удивлялся, почему милиция не может повязать тут всех скопом. Он тоже примелькался в этой специфической компании и уже не вызывал особых подозрений. Впрочем, сыщик не особенно старался светиться в этом злачном месте, он появлялся набегами, больше ходил вокруг да около и наблюдал издалека.
Но вот однажды, когда он воскресным вечером проходил по площади, среди знакомых ему продавцов появилась новая фигура, напоминающая воздушный шарик, привязанный за ниточку к земле. По щеке толстого мужчины расплылось огромное коричневое родимое пятно, напоминавшее паука. Очевидно, это был Батон.
Батон производил отталкивающее впечатление своим раздавшимся лицом с тонкими серыми губами. Цепкостью, угадывающейся в движениях и во взгляде, он напоминал паука — того, который пометил ему лицо. Соколовский немного понаблюдал за ним, а потом решился наконец подойти и заговорить.
— Ну чего? — спросил Батон, когда Леня к нему приблизился.
— Мне «промокашку».
— Одну или несколько? Бери целый лист, уступлю немного.
— А почем?
— Доза — червончик. За целый лист — стольник. Сколько будешь брать?
— Возьму пока три дозы, если окажется, что нормальные, то потом еще приду и возьму много.
— Да ты чо, парень, меня здесь все знают, все по-честному. И ни у кого больше не найдешь, я один здесь этим торгую.
— Я знаю, — сказал Леня и достал деньги. — Давно тебя жду. Чего-то долго ты пропадал.
— Дела, — сказал Батон, пряча деньги и доставая из загашника три дозы, каждая не больше спичечного коробка. — Заходи, у меня все честно, без обмана.
— Угу, — сказал покупатель и пошел прочь.
Теперь надо было выяснить, что это за наркотик и откуда он берется. А потом раскрутить всю цепочку поставки его и выяснить в конце концов владельца этой цепочки. Но как определить не сведущему в наркоделах человеку, что это за «промокашка»? Леня повертел в руках три квадратика, даже лизнул их языком, но ничего не почувствовал. Пробовать было страшновато, да к тому же сейчас ему нужна была трезвая и ясная голова.
Он напряженно размышлял над тем, как ему найти разбирающегося в наркотиках человека, но все, кто мог быть осведомлен о том, что это за штука такая, находились или в могиле, или в тюрьме, или в сумасшедшем доме. Не считая Мелешко, которая ничего толком не знала и вообще находилась в невменяемом состоянии.
Тогда Соколовский решил обратиться к специалистам — врачам. Он узнал, где находится наркологический диспансер, и направился прямиком туда, захватив свое редакционное удостоверение. Это своеобразное заведение располагалось в маленьком аппендиксе районной поликлиники. Сыщик вступил в его пределы не без опаски, боясь, что его повышенный интерес к наркотику может вызвать подозрение. Для начала ему хотелось поговорить с кем-нибудь из младшего медперсонала.
Леня остановил на бегу молоденькую девушку в белом халатике с папкой под мышкой и, показав ей красную корочку удостоверения, попросил об аудиенции. Девушка согласилась и повела его в пустой кабинет с традиционной белой ширмой и кушеткой.
— Да я вообще-то мало знаю, — сказала девушка. — Я только процедуры больным делаю, но спрашивайте, может, отвечу.
— Мы сейчас изучаем материалы, относящиеся к действию наркотиков на молодежь, — очень актуальная тема, кстати, и не могли бы вы помочь нашей газете в этом вопросе?
Леня достал из кармана розовый квадратик и положил его на стол.
— Я хотел бы узнать, что это такое? Как называется, как принимается и вообще все…
Девушка недоуменно повертела в руках бумажку и сказала:
— Не знаю… Если хотите, пойду у врача спрошу.
— Только вы уж не говорите, откуда это у вас, боюсь, что отберут, а меня выгонят, несмотря на удостоверение.
Девушка понимающе улыбнулась и выпорхнула в коридор. Ее долго не было, так что Соколовский уже начал волноваться. Он подходил к окну, посматривал на двор и нервно грыз ногти. С такими рисковыми методами работы можно было загреметь в милицию.