Снаружи замка сотни тухнущих на жаре трупов партизан. В самом замке начались непонятные пожары, вспыхивающие то тут, то там. Замок хорошо заблокирован, мы следим за воротами, всеми бойницами, за каждой щелью, но после я понимаю, что с семьюдесятью людьми личного состава защитить или даже охранять такую громадину эффективно вряд ли смогу.
Приказываю всем заняться закладыванием нижних бойниц крепостной стены. Когда все сделано — хоть и наспех,— все-таки какая-то защита у нас есть, мы покидаем ратушу и группируемся вокруг храма. Занимаем сам храм, а также несколько прилегающих к нему домов. Все устали, но времени нет совсем. На нас напали утром, а ближе к вечеру на центральной площади замка, где и всегда, совершил посадку вертолет с авиационным офицером. Офицер долго меня расспрашивал: откуда могли прийти партизаны, где могли быть их скопления,— для того, чтобы нанести туда еще авиационные удары, силами штурмовиков и штурмовых вертолетов.
Я припомнил, что когда мы отбивали партизанскую атаку, то заметил среди партизан лица, виденные мною в лагере, расположенном недалеко от замка,— значит, делаю я вывод, командир того отряда меня обманул, сказав мне, что его отряд в действиях против нас участвовать не будет. Его никто не тянул за язык, а командир должен быть хозяином своих слов. Мщу ему и его отряду, сообщая координаты его «шакальего логова» в лесу. Да, они поймут, кто навел авиацию, да, они будут мстить. Да, у нас были некоторые договоренности о невмешательстве. Но не мы, а они их первыми нарушили. Месть на войне почти никогда не кончается.
Прошу офицера повременить с налетом на партизан, а выслать лучше санитарные вертолеты для наших двенадцати раненых. Офицер соглашается:
— Уже делаем! — и приказывает своему заму определить необходимое количество вертолетов.
Смотря вокруг себя на этот уютненький городишко в окружении крепостных стен, он замечает, что:
— Вам не плохо бы подкрепленья бы!
Я лишь ухмыляюсь:
— Ничего, сами справимся.
— Ну, если что, сигнальте — прилетим.
— Да, знаем, спасибо, но только через час.
05. На следующее утро два больших медицинских вертолета в сопровождении четырех вертолетов-штурмовиков забрали наших раненых товарищей. Прощание с теми, кто был в сознании и мог прощаться, было недолгим, но сердечным.
— Держитесь, ребята,— кричали нам они, поднимаясь на вертолетах в чистое небо Франции. А мы им немного завидовали.
Перед отлетом я все пытался разговорить Артема Прокофьева, но парень все никак не приходил в себя, все бредил. Он все пытался спасти Комиссарова и, гладя мне в глаза, серьезно, как будто бы даже и не бредя, говорил: «Это еще ничего. Пулю я выну, потом анасте- зия, реанимируем Сашу, все будет хорошо...»
— Артем, Саша погиб!
— Что ты! Что ты! Он ранен. Я же говорю тебе, пу-лю я вы-ну... — и так без конца.
Потом мне сообщили, что Артем не долетел до госпиталя.
Затем понимаем, почему город постепенно захватывают пожары: из лесов, не очень серьезно, но так... время от времени, по нам ведут огонь из минометов партизаны. Мины с напалмом.
— Опять я в храме, у этого креста, будь он проклят, но развязки все не предвидится. Чуть ли не нечаянно обнаружили, что в храме кто-то побывал, когда нас не было. Пока мы воевали, на кресте появилась какая-то отвратительно пахнущая слизь. Но нам, как всегда, некогда, и я как бы не замечаю этого происшествия.
Нас осталось всего 58 человек, включая меня и Лукина, курсантов-практикантов, а по совместительству еще и командиров для еще более молодых ребят, чем мы. Тогда принимаю решение разбить наш отряд надвое для того, чтобы одной половиной руководил я, а другой —Дмитрий. Диме и его отряду поручаю еще раз осмотреть весь замок на предмет наличия в нем возможностей для партизан проникнуть к нам.
— Не успел я снова засесть за записи в компьютере священника, переводя их с помощью мощной армейской программы-переводчика, как в храм врывается опять та самая мадам, просившая нас помочь ей похоронить кошку, и, не глядя ни на кого — в руках у нее опять коробка,— направляется к алтарю. Когда же ребята ее нагоняют, чтоб выяснить, в чем дело, она делает очень театральный жест рукой и говорит:
— Смотрите! Сейчас произойдет чудо!
Когда она это сказала, все, кто был в тот момент с ней рядом, набросились на нее: черт знает эту старушку, что еще за чудо она нам приготовила, вдруг она на старости лет чудом считает связку гранат? А что настоящее для нее чудо — так она его, наверное, никогда не видела.
Подбегаю к коробке, упавшей на пол, открываю: боже мой! Мерзкая вонь: внутри кусок гнили, вони, шерсти и земли — бабушка снова нам принесла свою кошку. Из лесу она ее выкопала.
Я начинаю сердиться, и, иногда мне так кажется, еще немного и начну вести себя неправильно. По рации говорю Михаилу, чтобы он со своими ребятами после осмотра крепостной стены обыскал все дома в замке на предмет... местных жителей.
Ближайшие два дня здесь будет жарко. Несмотря на то, что небо снова заволакивает бледно-серыми, низкими и выглядящими теплым ватным одеялом тучами.
08. В который раз я размахиваю белым платком? А... не важно.
Ко мне к воротам замка приходит партизанский «товарищ представитель»:
— ???
— Мы вынуждены временно выселить этих двадцать шесть стариков из их домов; вы сможете их пристроить?
— Уи... а вы не будете нас обстреливать, когда мы будем забирать тела наших товарищей из-под крепостной стены?
— Нет. Пожалуйста, забирайте.
— Как там поживает наша реликвия?
Не знаю, откуда, но во мне появляется уверенность, и я отвечаю:
— Скоро у вас здесь не будет никаких таких реликвий!
Вижу, что парень получил от таких моих слов какое-то облегчение.
Наверное, зря я так: мы передаем стариков в руки партизан, точно зная, что завтра лагерь, если найдут, сотрут с лица земли... Пытаюсь чем- то оправдать себя. Мы не можем больше их кормить, самим мало, а эта сумасшедшая, которая
со своей кошкой уже два раза пугала наших ребят так, что оба раза они ее чуть не пристрелили, да и найдут ли наши вертолетчики лагерь в лесу? Ну, и прочее...
Нет! Я бегу изо всех сил и догоняю партизан, уводящих под руки этих немощных мужчин и женщин, некогда отработавших свое и теперь ожидающих своей очереди в рай или ад:
— Скажите мне, только честно, почему ваш командир мне солгал, что вы не будете участвовать в атаке на нас, а вы участвовали?
Партизаны и старики обступили меня кольцом:
— Мсье, наш командир, тот, с которым вы 121 разговаривали перед самым боем, погиб, и на совещании командиров вместо него был уже Другой.
— Тогда... тогда... завтра утром ждите вертолеты.
— Вы хотите сказать, что завтра утром прилетят ваши вертолеты бомбить наш лагерь?
— Если хотите жить, уходите.
А тем временем у нас остается всего два дня.
09. Временно прекратились обстрелы из минометов, но пожары уже потушить невозможно.
Связывался Мирошниченко, он был угрюм, видимо разуверившись в нашей попытке.
— Вы ведь даже ничего не попробовали с крестом сделать — ничего!
Оправдываюсь, что обнаружил по кресту большую базу данных.
— Большую базу данных, старых, глупых сказок? — Он переходит на крик: — Да вы знаете, каких усилий мне стоило не позволить Пашкевичу перевезти крест в Россию? Я даже просил назначить меня командующим ГРУ Западного фронта, а не всей нашей разведки, для того чтобы быть поближе к этому проклятому кресту, а вы? А что сделали вы? — Сколько я это уже слышал.— Нет, вы определенно опять хотите в рас- стрельную тюрьму.
Рпв.
10. Кроме стариков, нами переданных под заботу партизан, во время рейда по домам было обнаружено еще два трупа. Труп номер один — местного доктора, лечившего всех здешних, то есть тутошних людей; а труп номер два — булочник, пекший бесплатный хлеб всем жителям замка.
Это ужасно, но они все также покусаны.
Пока мы сдерживали атаки партизан, кто- то успел воспользоваться крестом. Видимо, какая-нибудь старушенция над своей собачкой эксперименты ставила.
А я устал, и я хочу спать и даже не лгу.
Вместо этого я ношусь по горящему городу, все больше и больше отсылая солдат, находящихся вокруг меня, в храм отдыхать, баиньки, и тем самым все более усугубляя их чувство обеспокоенности. В конце концов всех собираем в храме, разбиваем с Михаилом снова на две части, но по принципу уже — кто спал, кто не спал, и принимаем решение, что ввиду огромной усталости всех солдат будем делать так: пока один отряд отдыхает, другой бодрствует. Отдых — это не обязательно сон и будет продолжаться он по полсуток.
Но перед тем, как дать команду «разойтись», выводим всех на площадь перед храмом и кремируем в огромном костре величественно, на специальных носилках сложенные в несколько рядов, как в Древнем Риме, тела наших павших товарищей.
Последний раз вижу их лица. Больше не увижу никогда. И мы, оставшиеся в живых, поем для наших мертвых товарищей похоронную армейскую песню:
— Мой товарищ, Душа
Не исчезнет в огне, Твое сердце теперь Будет
Биться во мне!
Многие не могут сдерживать слез, и, к ним поворачиваясь, товарищи пытаются их утешить. Я тоже прослезился, восхищаясь мужеством этих ребят. Они столько перенесли, столько перетерпели, но никто не ропщет, никто не говорит о том, что мне бы пора давно исполнить приказ, который мне дан начальством.
Наступает затишье, пока еще не такое тревожное, как перед бурей, но затишье, момент отдыха. Михаил, сам от усталости еле на ногах, уговаривает меня прилечь.
— Этот крест — вечный! Ему по барабану, когда ты его взорвешь — сегодня ли, или завтра с утречька. А вот ты — не вечный, а несвежий командир — кому нужен?
Я соглашаюсь, я чуть ли сейчас не безу- мею от желания спать. Ложусь на деревянную лавку, говорю Мише, чтобы, если что, он меня будил, и накрываюсь одеялом. Где-то рядом слышу, как ребята говорят друг другу: