Слова Пашкевича: «Я всего лишь хочу знать, как крест снова «заводит» механизм жизни в теле. Меня будоражит: а что, если можно отделить то, что превращает тело в монстра, от того, что тело оживляет?
Но нет. Прочь сомнения.
Я выхожу в центр храма и кричу:
— Взрыв креста я назначаю на завтра, на утро. А теперь всем, кроме караульных, спать!!!
Поздний вечер, и я, несмотря ни на что — что бы вы думали? — сплю. Спокойно и без снов. Хорошо так сплю.
11. Утром, проснувшись, никого не будя, а некоторые уже встали сами и бродят по храму без Дела, вставляю в пластит электродетонатор.
Потом беру дистанционный пульт и отхожу несколько в сторону
— Всем встать!
Ба-бах!!! — крест раскалывается очень аккуратно на две части, которые, в свою очередь, падают в разные друг от друга стороны на пол алтарной части церкви и рассыпаются в пыль.
Крики: «Ура, победа, Россия превыше всего!» Аплодисменты. Но все портит.. Пашкевич. Он так нагло... явился не запылился в храм. В руке у него пистолет, позади него шесть человек охраны. Они берут на прицел весь зал церкви.
— Что вы наделали, что же вы натворили? — чуть ли не плачет Пашкевич. Он поднимает руку с пистолетом и, видимо, хочет в меня выстрелить. Ах-ах-ах!
Тем временем я достаю свой пистолет и наставляю его на Пашкевича.
— Выстрелишь — у меня будет спазм, я нажму на курок, и ты покойник.
Пашкевич несколько сник. Тогда я громко объявляю, что он арестован, как и его охрана. То туг, то там из-за колонн, из-за лавочек появляются наши, кто с автоматом, кто с пулеметом, кто даже с гранатометом. Охрана Пашкевича опускает оружие и медленно, как мы велим, кладет его на пол. Молодцы. Пашкевич кладет на пол свой пистолет. В это время я думаю, как бы я смешно выглядел со своими двумя последними холостыми патронами в обойме пистолета.
Но парнишка, о котором я думал, что он из органов, достал огнемет и направил на нас. Включил газовую горелку. Ему раз нажать — и все мы превратимся в живые пляшущие факелы. Предатель.
Пашкевич и охрана снова схватились за свое оружие. Они радостны и улыбаются. Видно, не собираются нам спускать то, что мы их, таких крутых, оскорбили, попытавшись арестовать. Но парнишку из ГБ сзади по голове бьет рукояткой пистолета помощник, обслуживающий огнемет. Тот падает, и перевес сил снова на нашей стороне. Опять огорченно вздохнув, Пашкевич и его охрана кладут оружие на пол. Ребята набрасываются на них и, сбив с ног, начинают избивать ногами:
— Что, суки, думали, сейчас над нами вдоволь поподтруниваетесь? А? А вот х.. вам!
Не препятствую, но лишь спустя какое-то время приказываю:
— От-ста-вить!!!
12. Пашкевича и его охрану запираем в двух соседних комнатах. А тем временем у нас продолжается вечер... то есть утро встреч! Заявился сам Ткаченко, собственной персоной. В сопровождении лишь одного офицера. Подходит ко мне:
— Что с крестом?
— Уничтожен!
Как бы мне не веря, он подходит к алтарю:
— А это что за мусор тут?
— Все, что осталось от креста, товарищ полковник!
— Как же тебе это удалось? Как же тебе это удалось? — разговор, похожий на разговор с самим собою.
Я и сам об этом думал. И решил, что предыдущие экспедиции не добились успеха потому, что имели узкопрофессиональный подход к проблеме. Будучи саперами, они решили, что все, что можно сделать с крестом, это его взрывать, взрывать и еще раз взрывать! Они-то для этого и создали полигон недалеко от замка, но, не добившись успеха, всякий раз возвращали крест на его место на алтаре.
— Мною арестован Пашкевич!
— Да? Да что ты говоришь? И где же он?
Показываю рукой на дверь. Ткаченко подходит к двери, приказывает часовому открыть, заходит внутрь, а через некоторое время я слышу внутри комнаты какую-то возню, звук выстрела. Затем Ткаченко выходит из комнаты, вытирая носовым платком пот со лба, после чего прячет пистолет в кобуру.
— Это ты молодец, что его арестовал. Ты бы видел бои в Иерусалиме! Бойня! А ведь это все его идея. Шизик!
— Так газами их, газами,— Ткаченко реагирует, видно ему нравится моя шутка.
Потом Ткаченко идет к рации дальней связи и, быстро все настроив как надо — во выучка! — связывается с Пустоваловым.
— Товарищ Пустовалов? Не узнаете? Как же! Так вот, мой вам приказ, генерал, немедленно разворачивайтесь в сторону Испании, и чтобы духу вашего даже не было здесь. Ваш покровитель Пашкевич умер от несчастного случая.
— Есть, товарищ полковник! Наверное, это нехорошо, что полковник КГБ
может командовать генералом сухопутных сил, но что поделаешь? Такова наша сегодняшняя реальность.
13. Ткаченко снова обращается ко мне:
— Ну, что, мужик,— хвалю тебя. Теперь (более тихо) нам бы поговорить о кое-каких деталях твоей дальнейшей карьеры, а? Ну, уничтожение полное всех твоих двух уголовных дел — как не было; возвращение в училище, после того как все узнают, что с тобой стряслось. Мне нужно поговорить с тобой, но не при всех, понимаешь? Поведешь меня прогуляться?
— Да, конечно,— отвечаю я, тут есть недалеко одно живописное поле!
Вокруг радостные и улыбающиеся лица наших солдат Ткаченко их подбадривает:
— Ничего, соколики, я скоро вам всем выбью отпуск в Москву!
И настороженное лицо Михаила.
Но мы отправляемся.
14. Постепенно вижу, как Ткаченко под разными предлогами начинает отставать — то ему надо закурить, а зажигалка долго не зажигается, то у него ботинок развязался. В общем, впереди иду я, а позади он.
— Вот это поле! — говорю я. А про себя думаю: «Минное».
Слышу, конечно, как Ткаченко взводит курок:
— Извини, парень, ничего по делу, только личное.
Дуло его пистолета смотрит мне прямо в лицо. Ах. А у меня в кобуре все тот же «Стечкин» с двумя заряженными холостыми патронами.
Видно сразу, что Ткаченко «на эмоциях». Для командира такое плохо.
— Зачем, скажи, зачем ты с ней так поступил?
Я лишь киваю головой, ничего не говоря. Да он чуть ли не плачет!
— Я не хотел ей такой судьбы — не хотел. Я все видел по-другому. Но вот теперь она погибла — и из-за тебя!!! Так ты мне за это ответишь.
Я смотрю грустно в землю, переминаясь с ноги на ногу, постепенно начиная замечать, что Ткаченко не водит за мной пистолет, когда я так «передвигаюсь», а, держа руку с пистолетом неподвижно, перемещается вместе с ней вслед за мной. Так их учили целиться в КГБ?
— Ну, извращенец, как она тебе, гад?
— Отсасывала она отлично! — лгу я, пытаясь его вывести из равновесия еще больше.
(лядишь, начнет ошибаться.
Я, делая вид, что переминаюсь с ноги на ногу, движусь вправо. Ткаченко, нацелив на меня пистолет, движется влево (по отношению к себе). Ребята наспех минировали в-этом месте, и я вижу бугорок слева от Ткаченко, если смотреть у него из-за спины. Делаю шаг вправо. Он за мной. Он плачет:
— Ее разорвало в клочья миной, которая упала ей прямо под ноги. Она не успела сдать свою ДНК и поэтому, чтобы ее опознать, мне прислали все, что от нее осталось,— голову! В холодильнике! Ты представляешь себе, что это — увидеть голову своей внучки в морозильном контейнере!
Я делаю еще один маленький шажок вправо. Ткаченко — влево. Бугорок совсем рядом... но тут появляется Миша. Он прибежал с автоматом аккурат в тот момент, когда взорвался Ткаченко. Ткаченко наступил на противопехотную мину, которая была рассчитана не на то, чтобы лишить человека ноги, но на то, чтобы его разнести в клочья!
Несколько осколков попало Михаилу в грудь, и он упал. Слишком уж близко он оказался в тот момент к взрыву.
15. Есть такие минуты, когда ты точно знаешь, что кто-то умрет. То есть ты зовешь медика, бегаешь, суетишься, но в глубине души своей понимаешь, что все это напрасно. Знал это и Михаил, я ору в рацию, что у нас раненый и убитый, что нужна помощь.
— Ты только родителям не говори, как я глупо погиб, ладно? Сходи к ним, навести, скажи, что погиб как герой — выдумай что-нибудь! Когда он тебя все словами выманивал наружу, я понял — дело нечисто, решил последить за тобой.
— Нет уж, Михайло, я тебя отсюда вытащу, не беспокойся.— Последние мои слова ка- веркает спазм плача и соплей: ааааааа- аааааааааа!
— Нет. Слишком поздно.
Глаза Михаила становятся стеклянными, и
я чувствую, как из него выходит жизнь.
\
16. На связи Мирошниченко. Докладываю, что крест уничтожен, что Пашкевич погиб, Ткаченко погиб, Лукин погиб...
— Кто, извините, кто?
Я прошу, чтобы нас эвакуировали.
— Ну да, конечно.
Чем-то все-таки этот Мирошниченко чрезвычайно доволен.
17. А в Москве я был уже вечером. Со мной связались по рации и сказали, чтобы в пятнадцать часов следующего дня я был в Кремле на докладе у Первого Зама Главного. Но что я точно знаю, так это то, что не пойду ни на какой хренов доклад. Меня, конечно, разжалуют, выгонят за это из училища. Ну и пусть! Я так устал от их кровопролития — кто бы знал! Да и вообще я просто устал.
18. С утра, надев форму, иду по адресам ребят-москвичей, которые воевали со мной вместе и погибли. Решил посетить Комиссаровых, Панковых (у Панкова, правда, только мать), Прокофьевых, Аратюнянов...
Но сначала — к Лукиным.
19. Дверь открыла симпатичная девушка лет двадцати. Аня. Старшая сестра Михаила. Мы поговорили, родителей нет.
Мне неловко, но после у меня в горле комок:
-г- Миша погиб! Похоронка, наверное, придет только завтра.— И, чуть не плача: — Мне очень жаль!
По другим адресам я не пошел. Никогда.
20. Она меня чем-то задела. И я еще не раз возвращался к ней в дом. Но с тех пор, как ее увидел, пил по три таблетки «антисекса» в сутки.
21. А на доклад к Первому я все-таки пошел. Не садиться же мне в тюрьму из-за такой ерунды, как поход к Главному? Они мне сказали, что я молодец и что с меня, как и было оговорено заранее, сняты все уголовные обвинения. Но о моей дальнейшей судьбе они еще подумают.