Именно в тот момент, как Анна «дрогнула» и была готова со мной встретиться.
«Я поняла, ты надо мной смеешься, так долго упрашивал о встрече, а теперь не можешь
Не звони мне больше никогда
Я поменяю себе ящик».
Театрально жестикулируя, требую у Князева, чтобы меня сегодня до дома доставили на служебном авто.
— Служебный автомобиль доставит вас сегодня вечером на аэродром и будет стоять у вашего подъезда в 21 ноль-ноль. К этому времени вам необходимо быть готовым. Домой же вас сегодня я отпускаю сейчас (было 16:45 времени), но поедете вы на метро.
Зи воль, майи хертц.
14. Но я не сразу направляюсь к метро, домой. Сначала я захожу к нашему институтскому терапевту на прием. Приходится выстаивать очередь из трех «молодых спецов», активно обсуждающих, что бы такое сказать доктору, чтобы получить больничный, и это в середине августа. Выходит их товарищ, радостный, они что-то весело обсуждают, договариваются о встрече на пляже, смеются до тех пор, пока в дверях не показывается доктор:
— Следующий!
Я, воспользовавшись замешательством этих симулянтов, вскакиваю и захожу в кабинет. Доктор смотрит на меня с недовольством, думая, что я очередной симулянт, пришел просить неделю летнего отдыха. Но я по делу.
— У меня сыпь, шелушение и зуд на груди.
Доктор осматривает меня, что-то пишет в
моей карточке, а после, посмотрев исподлобья через очки, так вот «припухлив» губы, говорит:
— Просто аллергическая реакция. Какие- нибудь таблеточки употребляем?
— Только «антисекс», но... по три штуки в сутки.
Доктор улыбается, но говорит жестко и категорично:
— Немедленно перестать. А то, что хуже...
Я смущаюсь.
— Почему вы принимаете столько таблеток «антисекса»?
— Они мне больше не помогают.
Доктор берет какой-то бланк и начинает в
нем что-то быстро писать.
— Что это?
— Направление к нашему психологу,— доктор улыбается..
— Мне бы этого не хотелось...
Тогда терапевт говорит, что мне бояться нечего, что в отличие от других учреждений в нашем институте направление к психологу в личное дело не вносится и так далее.
— Все равно мне не хотелось бы.
«Всем не хотелось бы» — читаю я во взгляде врача.
— Кстати, тут у нас, но вы об этом никому не говорите, прошу очень, все побывали — доктор вертит у виска — с подозрениями, контингент такой.. Даже директор! Но об этом — никому.
Только потом я узнал, что эти слова врач говорил всем направляемым на обследование
к психологу по приказу самого директора, для расслабления бдительности.
— Хорошо, но сегодня у меня командировка.
— Ну да. А вы вернетесь и сходите.
Я выхожу, снова минуя этот детский сад. За спиной слышу голос доктора:
— Ну, у кого еще диарея, обострение грыжи или ОРЗ?
Детский сад притихает для того, чтобы, когда с очередным посетителем доктор исчезнет в дверях своего кабинета, прыснуть смехом.
15. Я машу тряпкой на своем балконе, смывая блевотину с пола. Я машу банкой пива в 181 сторону мемориала всех павших в Третьей мировой. Я чуть не переворачиваюсь через перила и, упав на пол балкона, со страху ползу по полу на чертвереньках к двери. Мои соседи сверху остеклили балкон и при всем желании не смогли бы увидеть то, что происходит на моем балконе.
Мне нужно взять себя в руки.
В 20:45 я завязываю шнурки. А в 20:55 стою у подъезда в ожидании машины, которая меня довезет до военного аэропорта. Приезжает такая же «Чайка-Москвич», как у меня была раньше. Только белого, «гражданского» цвета. По
старым гэбэшным правилам, прежде чем сесть в машину, осматриваюсь по сторонам, и что?
Я снова вижу ее. Только это уже не сон. Она что-то говорит, но я не слышу что. Когда я пытаюсь подойти к ней, то всего на полсекунды мой мимолетный взгляд, направленный в другую сторону, приводит к тому, что она исчезает. Ее больше нет там, где она только что была.
Взгляд шофера меня спрашивает: «Ну что, мы едем или как?»
Я говорю ему, что едем. По пути в аэропорт замеряю температуру электронным градусником. 39:9.
182
16. В аэропорту на КП молодые офицеры долго объясняют мне, что на Рим сегодня транспортников, пассажирских, гражданских или военных нет. Но после на КП прибывает — быстро, запыхавшись, тормоза машины пронзительно взвизгнули — какой-то полковник, передает мне некий конверт, на нем написано, что он (конверт) предназначается мне и что я должен вскрыть его лишь в Риме по прибытии. В нашей армии постепенно привыкаешь к тому, что твое задание тебя всегда найдет Сиди, не парься и релаксируй, пока есть время. Так говорил великий Орлов. После чего полковник начинает разговор с офицерами на КП,
и они мне «устраивают» штурмовик Су до Рима. Скорость — 1200 кмч. Через полтора часа мы будем на месте, если ничего не случится.
17. В полете чем мы занимаемся, как вы думаете? А просто трепимся с летчиком! Постепенно разговоры и улыбки вытесняют песни, и мы вместе поем:
Ах, Севастополь,
Ты вновь русский город!
И волны твои перед штормом темны
Стоят в ожиданьи команды:
Тревога!
Пушки стальные
Линкоров грозны!
Хорошим и общительным парнем оказался этот летчик. Но, пролетая недалеко от Милана, он, получив какое-то сообщение от диспетчера ВВС России в Италии, стал вдруг серьезным, перестал шутить и улыбаться, а мне сообщил, что нам, как штурмовику, полностью под завязку груженному боеприпасами, нужно тут слетать на заданьице, побомбить партизан в горах.
Самолет совершает крутой разворот. Потом резко снижается, и я вижу дымы ракет, уходящих куда-то вдаль, в хорошо освещенную заходящим солнцем гору слегка покрытую деревьями. Потом самолет совершает второй разворот и начинает поливать все те же холмы из крупнокалиберных пулеметов. Немного бьет по ушам.
Спрашиваю летчика после того, как мы отбомбились и снова взяли курс на Рим, как он стрелял по партизанам из пулеметов, как надеялся по ним попасть на таких скоростях и высотах. Летчик ответил, что у него на прозрачном экране выведенный диспетчером наземной наводочной службы квадрат, который необходимо было «обработать», и что ему до фени, куда полетели все эти ракеты и снаряды, лишь бы в этот квадрат. И еще, если бы с земли пехота могла бы целе- указателями поймать что-нибудь существенное, то диспетчер послал бы сигнал на экран летчика, и тогда бы он, летчик, смог бы самонаводящимися ракетами обстрелять цель. Но, видимо, на земле идет бой нашей пехоты просто с людьми, оснащенными просто стрелковым оружием.
— По нам даже ни разу не жахнули из ПЗРК! — как бы немного обидевшись на партизан, сказал летчик.— Не то, что было в Албании!
Я никогда не воевал в Албании, но то, что с ней произошло, говорит о том, что там происходило — сейчас Албании просто нет. А албанцы осваивают просторы России по границе с Китаем.
18. В Риме на прощание с летчиком чуть ли не целуемся, но меня за плечо деликатно, но настойчиво отводят в сторону к трофейному натовскому «хаммеру» встречающие — трое пехотинцев, рядовой, лейтенант и капитан. Нам некогда. По пути в машине открываю конверт и читаю, что там написано: «Ватикан, библиотека, книга 5864, доставить в Москву в институт Князеву Р. О.».
Спрашиваю моих сопровождающих, обязаны ли они подчиняться моим приказам.
Нет, они просто должны доставить меня в Ватикан. Там сопроводить к офицерам охраны. Но мне все-таки удается уговорить сопровождающих сделать мне двухчасовую экскурсию по Вечному городу. Рядового на пулемете несколько смущает почему-то перспектива экскурсии, но после все устаканивается, капитан командует лейтенанту повозить меня по Риму.
Итальянцы очень добродушный и гостеприимный народ. Когда мы стояли в пробке, какой-то мужчина, очень приветливо улыбаясь, подарил нам бутылку вина.
— Грация, грация, синьоры!
Но через два часа мы прибываем все равно в Ватикан. Тут я понимаю смущение рядового, бывшего на пулемете в машине: он, спрыгнув, миновав охрану, видимо его здесь знали, понесся в туалет.
Пока проверяют мои документы на КПП в Ватикане офицеры охраны наших войск, капитан, который должен был проследить, что я зашел внутрь здания — внешнее кольцо за воротами и мостом мы с капитаном миновали по своим корочкам без проблем,— тестирует уже откупоренную бутылку вина химанализатором. Я спрашиваю его, зачем, на что он мне отвечает:
— В этой бутылке вино, конечно, есть, но в основном цианистый калий.
— В следующий раз при таком раскладе попрошу дарителя выпить со мной во славу России.
19. А я все пытаюсь вспомнить, как она мне явилась в болезненном видении. В училище нас учили различать слова по губам говорящего. Что же она мне говорила? Странно, но я, кажется, начинаю, понимать... что-то типа:
Ты один
Во тьме.
20. Миновав охрану, захожу внутрь, предварительно попытавшись попрощаться с капитаном, но он мне говорит, что доставит меня еще в аэропорт на самолет, летящий обратно в Москву
И было утро... и был вечер. Ночуем на диванчиках, но ни свет ни заря вскакиваем и продолжаем работу. Офицеры охраны мне объяснили, где библиотека. Захожу туда, но потом спускаюсь на четыре этажа под землю. Огромное книгохранилище редких раритетов. Нахожу молодого священника — служителя библиотеки в «рясе». Говорю, что имею полномочия и доступ забрать книгу 5864.
Священник улыбается и что-то начинает лепетать на своем так быстро, что транслятор, висящий у меня на шее, выхватывает и переводит лишь отдельные его слова. В конце концов понимаю, что парень хочет мне сказать: типа, я должен найти книгу в хранилище сам, а вот там, конечно, в самом темном углу библиотеки, дверь, ведущая в хранилище.
— Спасибо.
Когда я открыл дверь и вошел...
Дверь за мной захлопнулась, и я оказался один 1п 1Ие йагкпезз.
Я попытался открыть дверь, но снаружи — я слышал это — ее судорожно кто-то закрывал на ключ. И успел сделать к тому моменту, как я схватился за ручку, один оборот. У меня условный рефлекс пехотинца: я выхватываю писто-