А парень стал выглядеть ничего, видимо, воспитатели во всю с ним стараются, он повеселел, ему здесь ежедневно говорят о целях русского вмешательства во все мировые дела, говорят о доброте русских и т.п. Кроме того, его хорошо кормят и дают, видимо, много, но в режиме, «спать». Воспитатели передают, что адвокат Патрика как-то обронил им, что Патрику грозит, благодаря моему ходатайству, всего четыре года. Что-то еще сверх того могут скостить.
Я говорю им, что очень рад и со своей стороны, если нужно, готов написать еще какое- нибудь ходатайство. Но это уже к адвокату. Мне дают визитку.
Я спрашиваю Патрика, что он знает о последней странице книги 5864. То есть прямо: где °на? Он книгу не читал и не переводил. Хотя и
знал о ее опасности. Лет пять назад кто-то из России ее раскопал в старых хранилищах Ватикана, тогда-то ей и дали номер. Затем паренек сообщает мне, что за день до моего приезда в библиотеке побывала какая-то русская девушка, которая, имея ограниченный доступ к книгам, полчаса просидела с номером 5864, после чего сдала ее Патрику, и больше он эту девушку никогда не видел.
— Как она выглядела?
— Среднего роста, черные волосы, смуглая, карие глаза.
Тут я подумал, что русская — неславянской 200 внешности.
— Как ее звали? Какое у нее звание?
— Звание лейтенант, а как ее зовут,— Патрик несколько потупляет взгляд,— я не имел права спрашивать. Такой ваш порядок.
Разговор окончен, а один из воспитателей спрашивает, не мешает ли органам Патрик. На это я отвечаю, что не дай бог с ним что-то случится. Ведь у нас в тюрьмах как? Кто не очень нужен живым — вешается. Притом, знаете как? Думаете, его вешают в камере? Нет! Сам вешается! Добровольно, просто к нему в пищу подкладывают такой депрессант — ух! А охранники как бы не замечают, что их подопечный —
откуда это? — добыл где-то шнурок или пояс. Потом охранников ругают и увольняют даже, выговор и прочее, но только для того, чтобы потом пристроить их на более теплом местечке, с повышением в звании и прочее. Но если человек, несмотря ни на что, получив порцию депрессанта, выживает...
Система оставляет его в покое, но под присмотром. Государство не очень любит воевать с людьми, которые его сильнее. Тем более государство, основанное на столпах — химических препаратах,— пронизывающих всю жизнь человека и решающих в принципе все его проблемы и заботы. Тебе могут дать таблетку, и ты 201 перестанешь чувствовать жажду. Но твой организм в это время, обезвоженный, будет тебе посылать в мозг сигналы о крайней, предсмертной степени истощенности. Но только ты на эти сигналы не отреагируешь. Не заметишь. И удивишься тому, что умер.
И еще, все-все таблетки разработаны на основе экспериментов с черным крестом. С разрезанием мозгов вампиров и их безнаркозным (а кому надо?) умерщвлением. Новые отделы мозга образуются. Старые хиреют, превращаясь в раковые опухоли. Злокачественные. Но вампиру от этого, видимо, ни холодно ни горячо... Или?
— Итак, мы отсканировали почти всю книгу 5864, почти всю перевели, но...
Я ставлю вопрос об утилизации книги. Князев говорит, что пока преждевременно. Потом, кода я снова сидел в библиотеке и трепался по аське с Эдиком, находящимся в Лондоне, благодарил за чай и прочее: «Леха! Умираю! Пришли соленых огурцов!» ко мне подошла Светлана и сказала, что мне велел передать Роман Олегович, завтра состоится встреча с неким замом зама зама зама товарища Первого по вопросам, не подлежащим оглашению, и мне на ней быть обязательно. В одиннадцать утра. Потом она ушла, как-то мне не совсем понятно обтершись об меня попкой. Наши девушки себя так не ведут.
«Интересно, подумал я, глядя ей в след, она принимает таблетки?»
Среднего роста, карие, маслянистые, похотливые глаза, черные волосы. Кстати, людей, которые не принимают таблетки, видно сразу. Света, не знаю точно, ну очень похожа на такого человека.
— На следующий день в одиннадцать утра, заходя в конференц-зал, удивляюсь, обнаружив в длинном списке выступающих по теме «Черный крест» свою фамилию. Ближе к середине. В зале много людей, все они из нашего НИИ и так или иначе имеют отношение к проекту.
В 11:35 наконец приходит «зам», и все рассаживаются. Сначала звучит гимн России — все встают, положено по уставу поднять правую руку вверх со сжатым кулаком, поют. Далее минута молчания в память обо всех, павших на нашем пути в царство мира и правосудия. Потом все садятся. Начинается конференция, всю дорогу сопровождаемая мерным гулом разговоров в зале.
Я сел во втором ряду и только потом заметил, что ко мне незаметно подсела Светлана. Улыбаемся друг другу. Только между нами разница в пропасть. Я в отличие от нее таблетки пью регулярно. Сияя улыбкой, Света мне протягивает приказ — направление на обследование к врачу-психологу. Боже! А я уже про это совсем и забыл!
— Что, лейтенант, нервишки шалят? — спрашивает она меня, сама так сильно походя на рыжую хитрую лису из детской сказки. Но все наши сказки с хорошим концом. Это еще мой дед придумал, что так должно быть. В конце концов придет тот, кто объяснит хитрой лисице, как надо себя правильно вести. В добропорядочном лесу.
07. В президиуме председательствуют этот замзамзам, а так же наш Карпель и Князев. В середине всей этой встречи, как бы невзначай, думая, видимо, что я слушаю всю эту околонаучную, а чаще всего просто мракобесную чепуху, Князев спрашивает как бы зал:
— А что по этому поводу думают, скажем, наши молодые сотрудники, смена наша, так сказать? Вот, давайте спросим Тарасенко Алексея.— При этом Князев повернулся к представителю Первого и что-то ему сказал,— видимо, что я взорвал черный крест.
Тогда я, часто переводя взгляд с этого за- мазама на Князева, на Карпеля и потом снова, высказал свое сугубое мнение «по поводу». Я сказал, что черный крест, по моему мнению, не имеет отношения к жизни в принципе никакого. Поэтому использовать его для воскрешения кого бы то ни было неправильно.
— Вот, если тело мертво. Тело животного или человека — не важно. Тело мертво по каким-то внешним, внутренним причинам. Но оно однозначно мертво. Решал ли, снимал ли черный крест проблему, причину, по которой тело стало мертвым? Нет. Но наоборот, он «заводил», заставлял «работать» тело, несмотря на то, что причины, по которым тело стало мертвым, остались. Мы имеем дело не с тем, что из тела как бы «вышла» смерть. Но с тем, что тело стало функционировать, несмотря на смерть. А это уже какая-то новая форма жизни. Или старая форма жизни. Но никак не восстановление того же тела, с той же (простите за эти слова) душой вновь. Мы имеем, так сказать, дело с мертвым телом, которое вновь начало шевелиться, но никак ни с тем, что как-то восстановили прежнюю, досмертную жизнь в старом теле. Как крест это делал? Думаю, что здесь мы имеем дело с какой-то новой (или старой), еще не изученной, радиацией. У меня всегда отклонялась от нуля стрелка счетчика [ейгера, когда я подносил его к кресту. Но потом она снова показывала на ноль.
Меня поблагодарили. И Князев сказал, что я могу садиться. Но замзама, перебив его, задал мне вопрос: если уж я принял такое действенное участие в проекте — каково мое мнение: что делать с проектом «Черный крест»?
И тут я говорю то, что, наверное, не должен был говорить:
— Судя по всему, насколько я понимаю, «наверху» уже решили этот вопрос, проект закрывается, а материалы по нему уничтожаются?
И тут зал смолк. А по выражению лица за- мазама постепенно понимаю, что наверху вопрос о судьбе проекта еще открыт. И даже более того — кто-то, видимо, очень заинтересован в продолжении работ. Желая снять неловкость паузы, Карпель шутит в микрофон, так, чтобы слышал весь зал:
— Радикализм молодости!
По окончании совещания я одним из первых выхожу из зала, включаю «форсаж» сразу по завершении исполнения гимна КГБ. Я выбегаю в коридор — мне очень не хотелось бы «иметь разговоры» с Карпелем; и тут происходит вот что: наверное, впервые лет за 30-35, в этом самом надежном подземном бункере с автономным обеспечением всем, чем можно, на месяц гаснет свет. Вернее, даже не гаснет, а так, моргает на пару секунд. Но я оказываюсь один в темноте.
Когда же свет «моргнул» и снова зажегся, чувствую, что за мной кто-то стоит. Я оборачиваюсь — фу, это всего лишь Света, у нее шутки такие. Она снова мне улыбается и говорит, что мне пора к «психу» с моими «проблемами».
— Ах да, кстати. Да тут еще и по пути.
,08. Когда я вошел в кабинет, у психолога перегружался после моргания света компьютер. Такому человеку и все никак не поставят ЫРЗ! Особо, видимо, со мной не желая общаться, доктор дает мне несколько тестов, листов этак сорок, и просит меня пройти в специальную комнату для заполнения тестов. На листах меня смущает то, что я должен заполнять графы ФИО, а так же личный номер.
— На хрена вам это все?
— Просто бланки стандартные, но у нас в институте, не в пример другим, эти анкеты, как и то, что вас вызвали на прием к психологу, к личному делу не подшивается.
В отличие от терапевта, к психологу люди не ломятся. Все полтора часа, что я был на приеме, ни одного человека. Из его кабинета, наверное, может показаться, что в огромном здании института никого нет, все вымерли.
По ходу дела захожу в сортир. Умываю руки, после замечаю, что у меня кровоточат десны. Еще покраснели глаза, но не так, как обычно это бывает при какой-нибудь болезни, а так, как будто бы у меня краснеют сами зрачки. Фу, чушь какая. У меня температура. А вообще, не взять ли мне больничный?
Исследуя самые ранние бумаги Пашкевича по проекту помню, напоролся на запись об обычной температуре тела «воскресшего» — 41,2.
Вернувшись обратно в комнату для заполнения анкет, обнаруживаю, что некоторые листы отсутствуют.
— Я их уже забрал,— говорит доктор, а потом, как бы невзначай, вскользь: — Алексей, а на каком расстоянии вы находились от креста, когда его взорвали и он рассыпался в пыль?— Собрав листы теста, доктор говорит, что может мне выдать больничный без участия терапевта, если уж такая температура. Взяв больничный на неделю, иду докладывать к Князеву.