если черный крест будет уничтожен, то каждый воскрешенный крестом станет сам себе крест, отвечает, что за всю свою жизнь уничтожил столько «вампиров», что его уже ничто не смущает И, возможно, «сам себе крест» в ином переводе означает что-то типа, «на нем будет поставлен крест». То есть, возможно, что никого нам уничтожать и не придется!
На это Князев возражает, говоря, что по данным нашей разведки «тот самый мальчик» весьма сейчас «безобразничает» в районе объекта 112. Я же возражаю, что, может быть, теперь, после уничтожения креста, ситуация другая, и у нас могут возникнуть проблемы, потому как потребуется применение новых методов в деле уничтожения вампиров, таких, о которых мы еще и ведать не ведаем!
— Снесем ему тыкву и дело с концом,— отвечает Масленников и зевает, не раскрывая рта.
Постепенно и мне здесь становится скучно, и я чуть ли не засыпаю.
17. И мне чудится, что я зверь и должен обойти свои владения — наблюдать, не нарушил ли другой зверь мои пределы.
— Вы куда, Алексей? — будит меня вопрос Князева.— Совещание еще не окончено!
Я очнулся у самой двери, на выходе из кабинета начальника.
— Ой, извините.
— Все нормально? — старички вопросительно разглядывают меня, по всему видно, что я их несколько развлек.
— Все хорошо.— И тут чуть ли не демонстративно — не могу сдержаться — зеваю.
— У вас кровь в уголках губ.
— Извините, спасибо,— достаю свой некогда абсолютно белый, а теперь абсолютно загаженный кровью платок и утираюсь. В такие моменты главное — улыбнуться.
Не знаю зачем, но ко мне наклоняется Гуськов и шепотом говорит:
— У вас такие красивые и большие зубы! Почему-то раньше я этого не замечал.
Все, теперь буду улыбаться, не раскрывая рта. А то ситуация чем-то напоминает «Красную шапочку».
Тогда я еще не понимал, насколько эта ассоциация со сказкой близка к истине.
18. Мило сидим в библиотеке со Светланой и пьем кофе. Она меня пытается приучить пить кофе. Но меня от кофе тошнит. Еще она меня пытается приучить курить дорогие дамские мен- тольные длинные сигареты. Но от них меня тоже тошнит. Я же ее приучаю говорить правду и только правду, постоянно ловя ее на выдумке, когда она так длинно и многословно рассказывает мне какую-нибудь очередную историю из своей жизни. В том числе и романтическую.
— Светочка, ведь это все уголовщина,— говорю я ей, выслушав ее очередную историю о том, как она соблазнила очередного офицера и как теперь он от нее сходит с ума и постоянно звонит и напрашивается на встречу.
— А кто узнает?
— Света, вы не могли бы мне это не рассказывать больше, а? А то ведь по закону, сами знаете, я должен доложить куда следует.
— Но ты уже недели как три не докладываешь,— натужно пытается высмеять меня она,— по-моему, тебе нравится слушать то, что я тебе рассказываю!
Потом зазвенела моя «внутренняя» рация, и меня вызвали к врачу на обследование перед командировкой, там прививки всякие и прочее. Набор твоих индивидуальных таблеток,
которые в дороге должен принимать только ты. Такое вот фармацевтическое нововведение.
— Врачи, а наш терапевт, предварительно меня осмотрев, созывает еще нескольких, разных специализаций, о чем-то беседуют, мне не слышно, цокают языками и качают головами. Потом они начинают исследовать мою носоглотку. Потом рентгеном — зубы. Глазной лезет ко мне в глаза, но я ему не даю толком рассмотреть «глазное дно», как он говорит, потому что слишком болят глаза от света его «фонарика».
— Ну уж, извините!
Они явно чем-то встревожены. И я вижу, что 221 терапевт звонит по телефону, понимаю по шевелению его губ что Князеву. Потом подходит ко мне.
— Князев никак не может оставить вас в Москве. Говорит, что верит, будто вы его талисман. Мы еще подумаем, что с вами, но пока в дорогу я вам дам лекарства, так что они, я думаю, снимут напряжение и температуру.
Выйдя от врачей, я начинаю ощущать мышечную боль.
20. Мне кажется, что мои мускулы растут и тяжелеют. Светлана, а дело происходило в пятницу
(в понедельник мы уже должны были отправляться в командировку), мне сообщила, что «старые перы» поедут не все, а только пятнадцать, как она сказала, шэтэ. Ну, уже легче. У меня трескается рукав на локтевом сгибе. Светлана рассматривает места на моей рубашке, откуда как-то с корнем повылетали пуговицы, и говорит полупричитая:
— И пуговицу пришить тебе некому, несчастному!
Вообще-то я это делаю вполне сносно и сам, вот только не понимаю, почему в последнее время они (пуговицы) сами собой как-то массово стали вылетать. Рукава трескаются.
Масленников — сияющий пень — принес мне мой «антивампирный» бронекостюм и, смутившись тем, что тот мне мал, а мерку он с меня снимал сам, бормоча, что, типа, номер может быть не тот, уходит.
Затем всех, кто должен ехать во Францию, вызывает к себе Князев. Он произносит напутственную речь — старички благоговейно слушают, все по-смешному разодетые в бронеко- стюмы. Князев говорит, глядя на меня взглядом типа «отец»:
— Вполне возможно, Алексей был прав и с уничтожением этого, подчеркиваю, последнего
экземпляра возникнут трудности. Разведка западого фронта докладывает об уже нескольких экспедициях, правда более малочисленных, чем наша, пропавших без вести во время операции поиска и уничтожения этого парня.
Во Франции же к нам присоединятся пехотинцы в составе одного взвода.— Князев улыбается и снова переводит взгляд на меня: — Командует, кстати, Алексей, ваш друг по училищу.
Только этого не хватало.
21. Мне снилось, будто я возвращаюсь на родину. Только не понятно, каким это образом вдруг Франция очутилась моей родиной.
В субботу я был у родителей. В воскресение слушал Анины «не звони мне больше».
А потом пошел прогуляться по центру и встретил случайно Светлану. Она тоже гуляла одна. И мы пошли на какую-то фотовыстаку, где выставлялись фотографии наших фронтовых фотокорреспондентов. Было много народу, и создавалось ощущение жизни, бьющей ключом. На фото радостно улыбающиеся русские солдаты, счастливые английские военнопленные, сияющие, попавшие в плен итальянские, французские, немецкие партизаны.
Английская королева, «временно» передающая правление Англией в руки российских освободительных сил. А еще ужасные американские солдаты — не пленные и их зверства в Па-де-Кале при отступлении полтора года назад.
Вечером, вернувшись домой, осматриваю с зеркальцем, что там эти врачи у меня осматривали в носу и горле. Подцепляю пинцетом и извлекаю густой комочек черной слизи. Похоже чем-то на нефть, только вот пахнет кровью.
Знаете, а мне почему-то не страшно.
Я рычу А еще немного прикольно, но так хочется повыть на Луну.
Шутка.
Часть
01. В понедельник рано-рано утром автобус собирает всех командировочных из нашего отдела по всей Москве. Автобус движется небыстро, да, впрочем, и мы не спешим — самолет на аэродроме нас подождет и без нас никуда не улетит. Последним в Марьино подбираем нашего начальника Князева.
Настроение у всех приподнятое, и через какое-то время мы уже грузимся на стратегический бомбардировщик на аэродроме Внуково. Грузовик, везший тонну специального
8 Черный крест
оборудования из института, уже на месте. Оборудование грузим в утепленный бомбовый отсек, а сами — в тесноте, да не в обиде — втискиваемся в пассажирский отдел, рассчитанный всего на восемь мест (а нас шестнадцать человек), который находится сразу за кабиной летчиков. После взлета к нам в отсек втискивается еще и командир самолета, и мы до самого Парижа летим, мирно и весло с ним беседуя.
Летчик нам обещает, что через два с половиной часа сядем в Париже. Впрочем, особо с ним общается только Гуськов и Князев, я же где-то через час после взлета начинаю засыпать. Нет, эти стариканы мне уже начинают нравиться. При заходе на посадку в парижский аэропорт нас обстреляли из ПЗРК. Самолет делает резкий разворот и заходит на посадку со второго раза, но уже на другой, запасной аэродром. Там стоят лишь наши военные самолеты. А первоначально мы должны были сесть в парижском гражданском аэропорту им. Шарля де Голля. Ну, так, если честно, мне и спокойнее. Вокруг наши и все под охраной.
Встречающие, соответственно, задерживаются, пока едут из одного аэропорта туда, где мы приземлились. А когда они все-таки приез-
жают — большой туристический автобус под охраной двух БМП и одного БТРа,— оказывается, что мы сами уже находимся на том самом месте, куда нас встречающие должны были перевезти и откуда нас должны были доставить вертолеты на место, на «объект 112». Затем нас сажают почему-то в трофейные американские «ирокезы», и через четыре часа мы на месте.
02. Мерзость полного военного запустения. Ни тебе сопротивления, ни тебе хоть небольшого обстрела. Никаких ПЗРК и крупнокалиберных пулеметов. Здесь даже деревья посте- 2 2 *7 пенно выздоравливают после «розового газа» — листья постепенно становятся хоть и очень темно-, но все-таки зелеными.
Затем достигаем — пешком, все нагружены, старички держатся молодцом, пукают, хрипят, потеют, но на равне со мной тащат снаряжение — замка.
На меня нахлынули воспоминания. Но видеоряд того, что я вижу вокруг, моих воспоминаний никак не поддерживает: внутри крепостной стены почти все сгорело. Полыхало, видимо, очень хорошо, так что обвалились даже некоторые каменные стены многоэтажных 8*
домов. Я почти не узнаю этого места. Сплошные развалины после большого пожара. Зато стоит храм. И на фоне этой всеобщей черноты и копоти его потрясающая белизна ошарашивает и действует угнетающе.
Транспортный вертолет с оборудованием прибывает через три часа. Летчики, управлявшие вертолетом и командовавшие рядовыми солдатами, которые были в вертолете грузчиками и разгружали вертолет в замке, нам сообщили: «Евангелиус» — ближайшая российская военная база — ввиду того, что партизанщина в этих местах минимальная, переместилась от этого места на расстояние двух часов лету ударного штурмового скоростного вертолета.