Черный крест — страница 28 из 30

Бац! Несколько раз — видимо, на проща­ние — звучит колокол. От его звона дрожит даже упавшая на «шахматный» пол зала плас­тмассовая каска пехотинца, свалившегося к нам в двух фрагментах.

Странно, но почему-то ко мне возвращает­ся моя старая человеческая реакция на остан­ки людей и кровь, да и вообще на все эти ужа­сы. Меня начинает подташнивать. А парниш­ка-медик мне выдает пакетики и таблетки. И еще флягу с водой:

— Примите таблетки сейчас же! — медик, по уставу имеет право приказывать по своей части даже тем, кто старше его по званию.

Возвращение ко мне «нормальной» реак­ции на «ужасы войны», я думаю, связано с тем, что я полтора дня как начал наконец-то прини­мать те таблетки, которые мне выдали «в доро­гу» врачи в нашем институте. И еще. Мне ка­жется, я стал кое-что понимать про себя. И это ужасно. Я выпиваю тройную дозу выданных мне таблеток, лишь бы мои ужасные догадки хоть на чуть-чуть, но отсрочились бы.

20. Я говорю Саше, что, судя по всему, те­перь мы можем снова вернуться на лестницу — и подняться наверх. Если тот камень, который расплющил парнишку-очкарика,— лишь часть механизма, то сейчас он должен уже поднять­ся и освободить проход.

— Оставим здесь бомбу. Отойдем к замку, а потом — бах! Зверь все равно здесь ходит- колобродит, думаю. Что, если он даже окажет­ся в бункере или на земле,— сдохнет, сука. На атомы распадется!

Саша мирно улыбается мне, а потом зева­ет. Он говорит: «Добро». Но потом мы, шесть военнослужащих России, садимся на пол это­го зала спина к спине, образуя некое подобие круговой обороны, и... засыпаем. Все устали и очень сильно перенервничали за последнее время. Я же вспотел, как в бане. Помыться бы!

21. Мне снится. Даже не знаю, как это опи­сать, мне казалось, что мне снится не сон, но сам голод, его суть, вот что мне снится! Я был голоден, как черт, и мне почему-то хотелось свежего, мягкого мяса. А я — как зверь. По­том я увидел, будто нахожусь в холодильнике с тушами мяса, они как бы лежат на полу, при­слоненные друг к другу. И их пять. И тут я ото­рвался!

Я бросаюсь на одну тушу, потом на другую — и так до последней. Но когда я приступаю к последней туше — а я их не ем, лишь кусаю и отрываю от них небольшие куски,— у этого кус­ка вдруг откуда-то появляется, как в компью­терном мультике, голова, а там рот, глаза.

— Леха! Ты что!

Легким ударом руки сношу полчерепа го­лове и с упоением пью ее мозг. Наконец-то я доволен!

— Когда же я очнулся, то увидел, что все ре­бята вокруг меня мертвы. А у Саши Рекудано- ва нет пол головы. Если бы я мог разговари­вать по-звериному, вампирски, то я бы отыс­кал зверя и спросил бы его, почему же он не убил и меня. Я беру саквояж, пулемет, огне­мет и начинаю двигаться в сторону лестницы. Когда же я поднялся на поверхность, увидел его. Но он почему-то не видел меня. Я заме­тил, что у него сильно повреждена левая рука — или лапа? Оттуда как будто кто выдрал кусок мяса.

«Ну, вот и тебе больно, гаденыш»,— думаю я и тихо, стараясь не обнаружить себя, выпол­заю из бункера. Таясь, с замиранием сердца, то ползком, то бегом, по чуть-чуть к вечеру до­стигаю «объекта 112». Ребята отворяют мне ворота.

— Один из пехотинцев докладывает мне, что часа полтора назад кто-то пытался проделать в замурованном проеме двери изнутри дыру. Когда же один наш парень стал смотреть туда и подошел слишком близко, получил удар в глаз чем-то острым. Я осмотрел парня. Не жилец. Удар прошел через глаз и попал в мозг. Пустая глазница, наполненная кровавыми слезами. Зря только морфий тратили на обезболивание. Я стреляю ему в висок: если он еще и жив, что маловероятно, то я прекратил его страдания. Затем ребята замечают, что из бункера живым возвращаюсь только я один, притом очень ре­гулярно. Забираю людей и снова увожу их на погибель. На это я им отвечаю, что больше туда не поведу никого и никогда.

— Тайм-аут,— кричу я в серое небо, ловя ртом капли дождя,— тайм-аут!

Я

Должен

Подумать.

24. Для того чтобы осмотреться и спокойно подумать, мне обычно требуются сутки.

Сам себе даю суточный отпуск. Впрочем, как и всем остальным. Ведь несмотря ни на что я здесь главный. Утром следующего дня по рации с телемонитором пытаюсь вызвать ГРУ Западного фронта в Париже. Но в этот момент что-то происходит, какое-то переключение и вот передо мной наш старый друг Мирошниченко!

В Москве. Он, улыбаясь, говорит, что не смо­жет мне прислать помощь и не сможет эвакуи­ровать меня, до тех пор пока я не уничтожу вам­пира.

Я высказываю предположение, что в таких условиях могу и дезертировать. Больно уж мне здесь хреново стало что-то. Тогда Мирошни­ченко говорит мне, чтобы я шел на все четыре стороны, все равно за пределами замка меня скоро поймает и схавает наш старый добрый Друг.

— Кстати, в чем это вы так измазались?

— А это, товарищ гвардии генерал-лейте­нант, кровь моих товарищей — русских солдат. 281

— Так смойте же ее! Кстати, вам большу­щий привет от Светы.

Все. Конец связи.

— Я в вас верю. Вы разрушили крест. Вы убьете и этого монстра. Задача ведь упроща­ется, не так ли?

«

25. Окончив сеанс связи, я иду осмотреть то, что осталось от городской ратуши. Она разру­шена, обвалилась кровля, но первый этаж, уди­вительно, он почти в целости и сохранности остался с тех пор, как мы отсюда некогда сва­лили. Даже мебель так стоять осталась, как мы

ее некогда здесь поставили себе для удобства. Но при осмотре местного музея нахожу раз­грабленным средневековый отдел. Там нет ры­царских доспехов, которые здесь некогда были. Нет оружия. И остался всего лишь один «тур­нирный» рог. А раньше их было два. Это я не помню, просто постамент один, таблички две, крепеж на два предмета, а предмет один. Для дудения. И мне кажется, что это знак. Но те­перь уже не свыше. А от зверя.

26. — Ребятки! Снимайте-ка с себя свои сбруи. Это приказ.

Пехотинцы возражают, что это не по уставу Тогда этим трем парням, которых я пытаюсь сейчас разоблачить, мне приходится втолко­вывать:

— А устав вы сейчас пойдите и втолкуйте тому парнишке в бункере, поняли?

Нехотя и ворча, парни скидывают с себя бронежилеты. А я облачаюсь. Я говорю пяте­рым пехотинцам, чтобы они за мной плотно зак­рыли ворота и никому не открывали бы, кроме меня. Шутка. Я беру рог, станковый пулемет — один, один я его тащу!! — огнемет и выхожу в то, что некогда было пшеничным полем перед замком.

«Там-тарам-та-таммммШ» — интересно, но как же красиво у меня получилось: без трени­ровки сразу продудеть в рог Хрен знает сколь­ко лет назад в него дудели рыцари, вызывая друг друга на бой. Но вряд ли кто из них имел такого противника, как я сейчас.

Я хочу отомстить за Сашу. За Князева, за всех остальных. За то, что здесь и сейчас мы уже несколько дней воюем как в 41-м в XX веке, не считаясь с потерями и не хороня своих мертвых. А еще... а еще я зверски устал и уже хочу все скорее закончить, чем бы это для меня ни обернулось, и, пусть и на том све­те, отдохнуть.

«Там-тарам-та-таммммШ» Я стараюсь ско­пировать звук трубы со старого, давно запре­щенного, записанного в фонотеку «демоничес­кое», рок-н-рольного альбома. А еще у меня в ушах звучит другая «демоническая» группа из XX века:

Это значит, что здесь Скрывается зверь.

Я все это слушал в фонотеке нашей биб­лиотеки на работе. Пока чаек попивал.

27. А совсем поздно вечером, когда уже тем­неет, начинается гроза и появляется зверь, я готовлюсь стрелять разрывными пулями Мас­ленникова, прильнув к оптическому прицелу Я вижу лик зверя. И жму на курок. Зверь отхо­дит и прячется. А мне снова взваливать на себя пулемет и переносить его на другое место!

По дороге я думаю, что зверь сам себе чер­ный крест, то есть это что? Он может сам себя воскресить в любой момент или, погибнув, воскреснет? И почему это лишь вера его? Во что же он верит?

28. А верить он может только в себя или в дьявола. Не может же сатанинское отродье ве­рить в Бога Всевышнего и от Него получать за свою веру силу! Если он верит, не важно во что, и эта вера делает его неуязвимым, то чем я могу ему противостоять?

Клин вышибается клином. И его вера в себя, фактически в дьявола, или же просто его вера в дьявола может быть уничтожена только лишь другой верой, верой во что-то большое, полностью позитивное и светлое. Его черную веру может убить лишь моя вера в Бога. В этом случае — я слаб, как слепой котенок. С детса­да не молился, о Боге не размышлял. И с чем я пойду на эту бронебойную махину? Но, несмот­ря на мое неверие, в школе нам десять лет по заветам моего великого деда Библию долби­ли. Я вспоминаю историю о Давиде и Голиа­фе: Давиду ведь не понадобилось особо на­прягаться? Он просто был мужественен и ве­рил, что на правильной стороне.

Израильтяне выходили воевать на врага с песнями хвалы Богу, и враг низвергался. Да, но перед этим они «очищались». А чист ли я? И тут я сам, может это и неправильно, для себя, глядя на блестящую пряху своего армейского ремня «С нами Бог!», решаю, что делаю Божье дело. Усилием собственной воли. Может, это и неправильно самому за себя решить, что ты угоден Богу, но в тот момент мне ничего боль­ше не оставалось. Я возвращаюсь в замок, ребята мне отворяют:

— Ну, как?

— Еще никак, дайте мне мегафон.

— Чтоооооо???

Дайте

Мне,

Пожалуйста, мегафон!

29. И уже с мегафоном я снова в поле. Появ­ляется зверь, встал напротив моего пулемета, как бы тем самым показывая, что не боится, и что-то говорит мне на своем языке.

— Ты, наверное, сегодня умрешь! — поче­му-то я могу перевести с его языка на свой. А это мы еще посмотрим.

Его вид грустен. И мне даже кажется, что от всей этой охоты — мы охотимся друг на друга — он уже устал. У него также поврехдена левая рука. Но перевязать ее себе он, видимо, не догадыва­ется. Рана гноится, я чувствую ее зловоние, хоть зверь и стоит от меня на достаточном удалении.