А я подхожу к своему пулемету и жму на гашетку. Некоторые пули отскакивают от многочисленных лат зверя, некоторые входят в его тело и рвутся там — зверь даже не пошевелился, а только лишь стал извлекать из своих ножен меч.
Тогда в мегафон я сообщаю зверю, что
Верю в Бога.
Зверь лишь улыбнулся — теперь он с мечом на перевес.
Я помню свое детство, помню как наизусть мы учили в начальной школе небольшие стихотворные молитвы, помню, как мое маленькое сердце тогда наполнялось радостью и я внутри себя видел как бы проникающий сверху свет. Эти маленькие и наивные молитвы очень сильно отличались от множества впоследствии нами разученных заумных гимнов. В этих стишках была какая-то сила.
И я ору:
— Бог, Тебя не понаслышке Нужно знать всем ребятишкам! Чтоб в борьбе
И чтоб в труде Вознесли хвалу Тебе!
Мне кажется, что зверь стал несколько медленней приближаться ко мне.
— Мой Господь! Сажусь я есть, Хвала Тебе, Что пища есть, Ты и в этом мне Помог,
О великий, Светлый Бог!
Зверь совсем близко подошел ко мне, а у меня чуть ли не слезы из глаз. Пусть, пусть меня сейчас убьют, я снова обрел веру в Бога. Аллилуйя! Как в детстве.
— Дни и ночи напролет Бог нас зорко стережет! Послушанья дав обет, Сохраню себя от бед!
Зверь остановился передо мной и опустил меч. Я вижу, он сильно устал.
— Мой Господь, благослови Всех людей родной земли, Чтббы каждый знал Тебя, Жил, других людей любя!
Зверь откинул свое оружие в сторону и сел на землю, как-то грустно свесив голову.
Вот он. Тепленький. Не желая упустить момент, пока он не опомнился — не нести же мне к нему пулемет? — я вынимаю из кобуры пистолет и подхожу к зверю. Я смотрю в его печальные, красным огнем горящие глаза, и мне кажется, что это в последний раз. Я взвожу курок. Зверь печально вздыхает.
Ну, как всегда. Некогда, выбрасываю обоймы пистолета, думая, что выбрасываю обоймы с холостыми патронами, чтобы не совершать больше прошлых ошибок, чуть ли не стоивших мне жизни... В общем, я выбросил обоймы с боевыми патронами. А зарядил в пистолет, соответственно, патроны холостые.
Раздается несколько спешных и бесполезных выстрелов, после чего я так аккуратно получаю по голове плашмя рыцарским заржавелым от человеческой крови мечом.
Часть последняя
01. И мне снова снился сон. Мне снилось, что в поле сошлись в борьбе за территорию два зверя. Один был хорошо вооружен и одет в латы, но при этом старый, усталый и еще к тому же раненый. Другой же был вообще без оружия, в нескольких бронежилетах, но при этом молод, полон сил и решимости.
Молодой победил, потому что ему в борьбе помогала девушка-призрак, а потом оторвал голову старого зверя с его тела и выбросил в лес. Потом снял латы с поверженного старого зверя и надел их на себя. А после куда-то поплелся.
2. Я очнулся у ворот замка. Ребята удивлены, они спрашивают, что произошло, что со зверем, но я точно ничего не могу сказать. Я почему-то облачен в латы, которые еще недавно видел на звере, и теперь могу предполагать, что зверь мертв. Иначе он мне никак не дал бы снять с себя его защиту. Я скидываю всю эту старую и новую, ржавую и нержавую рухлядь с себя. Пошли они все!
Посылаю двоих посмотреть в поле — что там. Они возвращаются и говорят, что там, видимо, мертвое тело зверя. Без головы. Ребята вызывают Мирошниченко, и он готов нас эвакуировать.
— Вас же жду в Москве с докладом. Кстати, снова вам привет от Светы — парень, лови момент, она тобой очень интересуется!
А я падаю в обморок. Слышу, как вокруг меня щебечут пехотинцы, и один из них даже предлагает мне вколоть морфий.
— Просыпаюсь на руках у Эдика. Он зачем- то гладит меня по голове:
— Больно ты плох!
Но расслабляться рано. Эдик мой старый друг, и он мне может сейчас очень сильно помочь. Мне срочно нужно в Москву, но не по каналам Мирошниченки.
— Эдик, тебя послали сюда вывезти отсюда все оборудование?
— И не только, но и тебя.
— Умоляю, изобразим, что я исчез в неизвестном направлении, но при этом ты меня поместишь в ящик с оборудованием, возвращающимся в Москву. Это очень важно!
Поверь мне
— По-жа-луй-ста!
4. Он мне верит. А я тоже ему всегда верю. У нас это взаимно. Это и называется дружба.
В ящике с оборудованием я возвращаюсь в Москву на транспортном самолете. В полете несколько раз теряю сознание, и у меня горлом несколько раз идет кровь — вонючая, как воняет из туалетной трубы после прочистки. Мне не хватает воздуха и трудно дышать. Но у меня есть еще дела. Есть у нас еще дома дела.
5. Высадившись в аэропорту, взломав ящик, почти незаметно перемещаюсь из военного в гражданский сектор Шереметьво. Ловлю такси, а приехав в Москву, показываю таксисту свои корочки. Тот устало-разочарованно вздыхает и, кажется, выругивается в сторону. Но что делать? Денег у меня нет. Я же только что с войны.
Мою военную форму скрывает найденный нами с Эдиком на развалинах замка гражданский мужской плащ. Он грязен до неприличия, но что делать? Мне все нипочем — у меня, если что, корочки. Прижав к себе саквояж, спускаюсь в метро.
6. Пересаживаюсь на «институтскую ветку», доезжаю до конечной «Институт». Бегу на КПП, где, конечно, меня намертво останавливает охрана. Я звоню Карпелю и спрашиваю, в чем дело. Тот отвечает, что приказом Мирошниченко ваш проект закрыт, вас велено не допускать на ваш этаж.
Тогда я блефую, говоря Карпелю:
— Доложу Мирошниченке о вас все, что знаю!
А что такого я знаю о Карпеле? Да ничего! Но Карпель стремается и приказывает охране впустить меня. Ну, и правильно, а то пришлось бы использовать мой «Стечкин». Теперь-то я его перезарядил правильно!
7. На своем же этаже встречаю Светлану, она спешно что-то пачками отправляет в машину для уничтожения бумаг.
— Это ты? Ты слышал, что Мирошниченко срочно закрыл наш проект?
— Да. Только что от Карпеля.
— А ты знаешь, что он приказал уничтожить все оригиналы и подлинники документов по этому проекту?
— Ха! Да давно пора!
— Но ты точно не знаешь, что ко всему этому Мирошниченко приказал уничтожить всех, кто имел дело с документами проекта. Уничтожить!
— А тебя тоже должны уничтожить?
— Нет, я ведь дела с документами не имела.
Спрашиваю, где старички, которые не участвовали в экспедиции. Тогда Света отводит меня к большому работающему «этажному» холодидьнику и показывает мне, как в нем на полу навалом лежат тела «старичков». Кто-то, видимо, сначала их расстрелял из автомата, а потом их добивали в голову на всякий случай.
Я бросаю им капсулы с прахом их погибших товарищей. Спите спокойно. Вместе.
Потом я бросаю саквояж, а Света, шепча мне, что «И тебя хотят убить», за руки ведет к лифту. Ее слова сопровождает придыхание. Она самка... Прямо в лифте мы начинаем целоваться взасос.
08. Поднявшись наверх, выбегаем из лифта. Охрана уже «проснулась» и начинает по мне стрелять. Выхватываю пистолет, удивительно, но у Светы тоже есть пистоль — самый последний, тяжелющий ТТ. Оба охранника, подкошенные, падают на пол. В гараже снимаем еще одного охранника — и угоняем микроавтобус. И как только у нее это все получается? Она ведет авто резко и немного опасно, лихо, зато быстро. Выбив ворота, вылетаем на шоссе. Пролетев десять километров, говорю ей:
— Останавливайся!
— Зачем?
Я выхожу и включаю дистанционный пульт атомной бомбы. Через пять минут... Я впрыгиваю в машину и кричу Светлане:
— Теперь гони!
Пока мы несемся к Москве, она все лепечет:
— Я сразу тебя полюбила, как только увидела первый раз, ты веришь в любовь с первого взгляда? Я спасу тебя. Я спасу тебя, лишь бы ты был со мной и со мною всегда. У меня есть знакомые, они тебе сделают документы, все будет хорошо. Мы вместе уедем, и нас никто в жизни не отыщет! — И мы снова, а она ведет машину, целуемся в глубокий засос. На скорости 140 километров в час.
И тут мы слышим гром среди ясного неба: на западе, там, где некогда под землей, словно покойник, располагался наш институт поднимается густое облако пыли, а после наружу вырываются столбы огня, и потом — все. Стихло. Бомбочка ведь была всего лишь бомбочка, а не бомба!
9. Мы приносимся домой к Свете. Она распинает меня на своем, как она это раньше называла, траходроме, вскакивает на меня сверху, и тут пошло-поехало, не знаю как, но у меня происходит эрекция, а минут через шесть Света кончает.
Тогда она хватает подушку, на которой была моя голова и... кладет мне на лицо.
10. А что было дальше, я видел со стороны. Мое тело с членом наружу лежало на диване, Светлана тогда прикрыла его (член, конечно) покрывалом, а в комнату вошел Мирошниченко.
— Ну, спасибо вам, Галина Ивановна, за вашу работу! — Мирошниченко смотрит на мое тело, а после нежным таким, несколько отеческим движением руки закрывает мои остекленевшие глаза с красными зрачками...
— Теперь-то я могу рассчитывать на то, что моей матери выделят квартиру, о которой я вам говорила?
— Конечно, (алечка,— Мирошниченко отдает ей какие-то бумаги и еще ключи в придачу— Можете хоть сейчас въезжать.
Как-то злобно и одновременно похабно Светлана скалится-улыбается, потом забирает из рук Мирошниченко бумаги и ключи, а после, демонстрируя ему свою обнаженную грудь, спрашивает:
— Может, того? Начальничек!
Я витаю еще вокруг своего тела по спирали, медленно начиная подниматься вверх, и уже вижу Мирошниченко в профиль: он густо так покраснел и начинает выговаривать Светлане:
— Сколько вам говорил, чтобы вы принимали «антисекс»! До вас как будто мои слова не доходят! Однажды, (алечка, вы с этим влипнете в такую историю, что даже я не смогу вас вытащить.
А дальше мне становится настолько плевать, что там внизу происходит, что я отворачиваюсь от них и начинаю смотреть на небо, тем более что мне кажется, я скоро встречусь с ней... и от одной этой мысли мне хорошо.