– Не очень. – Я ответил раньше, чем сообразил, что она говорит с сарказмом.
На корвете матрос всегда свободен для встречи с капитаном.
– Тогда не соблаговолишь ли ты проследовать за мной?
Я, разумеется, соблаговолил, и мы зашагали по коридору.
– А ты тоже приглашена на завтрак?
– Нет, я просто тебя сопровождаю. Умопомрачительная карьера – дослужившись до офицера, оказаться денщиком у матроса!
– Звучит ужасно. Но, может быть, не так ужасно, если этот матрос – я?
– Так еще ужаснее. – Ванда еле заметно улыбнулась.
От ее улыбки у меня в груди разлилось тепло и чувство одиночества отступило.
«Твоя прежняя самка насмехается над тобой», – сказал Гемелл.
«Нет. Это дружеское подтрунивание».
«Твоя нынешняя самка так общалась только с пилотом, когда они конфликтовали».
Я задумался над его наблюдением. Лира и в самом деле никогда не говорила со мной с сарказмом. Весь свой сарказм она направляла исключительно на Келли, чтобы отшить его со всеми этими непристойными предложениями. Но в случае Ванды, наоборот, такая манера разговора нас сближала, как старых друзей.
«Ванда просто другая, и общение у нас сложилось иное», – мысленно ответил я Гемеллу.
Пока мы поднимались на лифте к нужной палубе, она сказала:
– Насчет того робота… Если капитан будет в хорошем настроении, можешь подать ему прошение устно. Лучше всего делать это ближе к концу разговора.
– Спасибо! А почему…
Я осекся, не закончив фразу. Мы все-таки уже не подростки. Ванда – офицер Космофлота, и мне лучше соблюдать умеренность в словах.
Она усмехнулась и велела:
– Спрашивай.
– Почему ты не называешь дядю Филипа отцом? Только капитаном.
– Это корвет Космофлота, Серж. Здесь не существует родственных отношений.
– Хм. А почему дядя Филип устроил тебя служить вместе с ним, если не из-за родственных отношений? – спросил я, поравнявшись с Вандой.
– А это не он устроил. Командование. Такая проверка.
– И на что тебя проверяют?
– Проверяют не меня, а капитана. Удержится ли он от протекционизма.
Звучало не очень.
– Видимо, в таких обстоятельствах ему приходится держать себя с дочерью строже, чем с остальными…
– Ты быстро схватываешь.
Дядя Филип принял меня в среднего размера комнате, по центру которой стоял черный стол и два стула друг против друга. Качество интерьера здесь было лучше, чем в моей каюте, но стиль столь же аскетичный. На двух белых тарелках лежали ровные порции омлета с беконом и тосты, в одинаковых стаканах темнел чай.
– Здравствуй, Сережа! Проходи, садись. Насколько я помню, ты такое ешь. Если, конечно, пищевые предпочтения не изменились.
– Да, ем, – осторожно ответил я, садясь. – Не изменились. Спасибо, сэр!
Дядя Филип был определенно в хорошем настроении.
– Как тебе каюта? Все в порядке?
– Так точно!
Мы начали есть, и по ходу он задавал вопросы. Они все касались Хозяев. Того, что я уже изложил вчера в своем письменном рапорте и в устном докладе, повторять не пришлось. Дядя Филип интересовался тем, что осталось за рамками сказанного мной. Сколько цивилизаций входило в их империю? Как давно она существует? Как далеко распространяется? Как порабощала новые расы? Как те пытались сопротивляться? Какие известны их объекты, помимо астероида и Фомальгаута-2? Где они расположены и чего там можно ожидать? Как вообще выглядели Хозяева? Как коммуницировали между собой и с другими? Как выглядят Смотрители-муаорро?
Я отвечал, точнее, Гемелл отвечал моими устами. Он не знал всего, но все-таки знал немало, и кое-что я сам впервые услышал. Завтрак затянулся. Наконец дядя Филип сделал паузу. Кажется, поток вопросов иссяк. Впрочем, последовал еще один:
– Каково это – носить в себе память чужого существа?
– Поначалу было тяжело. Но я привык.
– Это хорошо. Потому что после прибытия на базу таких бесед будет немало, и вопросов гораздо больше. Подготовься.
– Есть, сэр!
– Понимаю, что это утомительно, но перед человечеством встала новая угроза, и ты пока что единственный источник знаний о ней.
– Рад оказаться полезным Родине, сэр!
Невольно вспомнился Зверев. Вовсе я не эгоист! Дядя Филип одобрительно кивнул, а затем спросил:
– Все ли у тебя есть, что нужно? Может, чего-то не хватает?
Я сказал о Герби. Попросил помощи. Капитан Новак сразу связался с Зигмаром и приказал ему осмотреть нашего андроида. А затем позвонил Ванде и велел оказать мне содействие в транспортировке робота к ремонтникам.
– Огромное спасибо, дядя Филип! Ой, простите, капитан, сэр!
Он еле заметно улыбнулся и встал из-за стола, давая понять, что встреча окончена.
Поскольку на «Отчаянный» вход кому-либо, кроме отца и дочери семьи Новак, был запрещен, то мы с Вандой взяли Герби сами и переправили его в ремонтный отсек. Я избавлю вас от долгих описаний и скажу самое главное. Уродливый суровый мужик в серой форме вскрыл верхнюю пластину и хмуро осмотрел внутренности андроида. Что-то проверял неизвестными мне приборами. Вид Зигмара говорил, что все безнадежно, однако рот произнес совершенно иное:
– Восстановлению подлежит.
– Правда? – выдохнул я.
– Но не здесь. На базе.
Я чуть не запрыгал от радости. Сдержался, понимая, что это будет неуместно.
Когда мы вышли, везя Герби на тележке обратно, эмоции все-таки взяли верх, и я схватил Ванду за руку.
– Спасибо! Спасибо, милая!
Последнее слово вылетело как будто само по себе. Просто по привычке.
На лице Ванды вспыхнуло смущение, и она быстро огляделась. Мы были одни в коридоре. Но тут, наверное, есть камеры? Спохватившись, я отпустил ее руку.
– Прости, я не должен был…
– Толкай тележку дальше.
Что я и сделал. Мои щеки горели. Как же неловко вышло…
– Мы не на гражданке, Серж. Это Космофлот.
– Теперь меня посадят на гауптвахту? – Я попытался пошутить, чтобы разрядить обстановку.
– Разумеется. А потом протянут под килем и, наконец, запихают в ствол пушки и выстрелят.
– Значит, моя жизнь отныне в ваших руках, лейтенант Новак?
Ответа не последовало, и я, оглянувшись, увидел, что щеки Ванды порозовели и она смотрит на меня как-то… глубоко, что ли? Что происходит?
«Ты подкатываешь к своей прошлой самке».
Опять он за свое!
«Да ничего я не подкатываю! Просто поблагодарил за помощь, а потом пошутил. Видимо, неудачно».
– Этот робот действительно много для тебя значил, – сказала наконец Ванда.
– Да.
Ну вот, она поняла правильно! Какое-то время мы двигались молча. Навстречу нам прошла группа матросов, и я прижал тележку к стене, чтобы дать им пройти. Они все отдавали честь Ванде, проходя мимо. Затем мы продолжили путь к ангару. Я обдумывал наш последний разговор с дядей Филипом.
– Капитан спрашивал про Хозяев, – сообщил я вслух.
– Мне необязательно это знать, – осторожно сказала Ванда.
Я отмахнулся:
– Здесь нет секрета. Только дурак не догадался бы, что Хозяева вызовут особый интерес у Космофлота. А ты не дура.
– Спасибо за комплимент.
– Я, конечно, понимаю, чем вызван этот интерес. И все же так странно было обсуждать с дядей Филипом вымершую расу пришельцев. Как будто он тоже стал ксеноархеологом!
Ванда засмеялась:
– Твои открытия всех нас заставят стать ксеноархеологами в той или иной степени. Ты вывел свою область науки на совершенно новый уровень значимости. Помню, сколько ты пытался увлечь меня этой темой…
– Безуспешно.
– Теперь ты преуспел.
Когда мы подошли к шлюзу «Отчаянного», она сказала:
– Я подожду здесь. Ты ведь справишься дальше сам?
– Да, конечно.
Дверь открылась, и я затащил внутрь тележку с Герби. После наполненных жизнью коридоров и помещений корвета мой звездолет выглядел заброшенным.
Я ощущал себя, словно в склепе, пока вез тележку по пустому коридору. На «Отчаянном» вдруг стало очень некомфортно находиться. Это чувство отторжения усилилось в грузовом отсеке. Четыре замерших таэда напоминали о погибшем пятом и неудачном штурме особняка Босса. Стеллажи, забитые неккарскими артефактами, напоминали о сбежавшем Иши и моей постыдной выходке с его скульптурой. А также о краже, совершенной Келли…
Хотелось скорее покинуть это место. Весь звездолет словно стал памятником моим неудачам и самым ужасным переживаниям, которые довелось испытать. По пути я заставил себя заглянуть в медотсек. Дальше порога не пошел. Моя жена лежала там же, где и раньше, но теперь я вдруг увидел ее замерший силуэт в ином свете.
То, от чего я убегал все прошедшие дни, настигло меня – простая мысль, что на самом деле Лира не выжила. Я не чувствовал пульса, когда нашел ее. После бегства Келли прошло много времени. Она была теплой – или показалась мне теплой, – но это не доказательство. Телу требуется какое-то время, чтобы остыть после смерти…
Прежде я не хотел в это верить, боялся даже думать про то, что ее больше нет. Однако рано или поздно приходится посмотреть правде в глаза.
– Она могла выжить! – громко произнес я самому себе.
Но в голосе не слышалось уверенности. На сердце было тяжело, когда я закрыл дверь медотсека и двинулся дальше по коридору. Напоследок заглянул в свою каюту. Неубранная постель, разбросанная по полу одежда, перепачканная в земле Сальватьерры, а посреди всего этого хаоса со стены мне улыбалась Лира. Точнее, ее портрет.
Я замер, пытаясь вспомнить, зачем сюда пришел.
«Этенул», – подсказал Гемелл.
Да, и в самом деле. Пузырек стоял на столе. Я подошел и взял его в руку. Затем сжал холодное стекло, размышляя.
– Он мне не нужен! – объявил я наконец и поставил его обратно.
Никаких сексуальных приключений с Вандой или кем бы то ни было еще мне совершенно не хотелось. Ничего не будет. В душе моей распространился лед. Не терпелось поскорее покинуть «Отчаянный», что я и сделал. Здесь все было пропитано атмосферой предательства и смерти. И чудовищных неудач, при воспоминании о которых погасла искорка радости от новости, что Герби можно починить. Возможно, Зигмар ошибается и на базе скажут иначе.