Относительно уроков Дунского он, по сути, тоже был прав, интуиция правильно подсказала ему, где зарыта опасность, но почему-то самого Дунского он ни в чем не заподозрил — учитель и учитель, что с него взять?
И напрасно не заподозрил! Потому что уже на завтра Дунский явился с детально разработанным планом похищения. Мне в этом проекте отводилась главная роль — что, впрочем, не удивительно, раз похитить нужно было меня. Поскольку не могло быть и речи о театральном похищении с помещением моего бездыханного тела в багажник автомобиля, мне предстояло проявить в этом деле весь свой актерский талант.
Я, естественно, струсила и чуть было не пошла на попятный, но Дунский уверил меня, что при нужной концентрации я отлично справлюсь со своей ролью. Однако оставалась главная проблема, скорее даже прореха — для настоящего бегства необходим был мой паспорт, без которого невозможно было ни выехать из России, ни въехать в Израиль.
В нашей краткой беседе, втиснутой между библейской легендой о неосторожной жене Лота и страстным монологом влюбленной Суламифи, Дунский объяснил мне, что не хочет посвящать в мои дела израильское посольство, вмешательство которого может подвергнуть мою жизнь опасности:
«Представь себе, как может прореагировать Юджин на стук в дверь и выкрик: «Откройте, милиция!».
Я вспомнила, что мы с Юджином как-то обсудили такую возможность, и я не извлекла из этого обсуждения никакого утешения. Дунский молча выслушал меня и грустно сказал:
«Вот видишь? В посольство обращаться нельзя — значит, ты должна отыскать свой паспорт».
«Как я его отыщу? — взмолилась я. — Я никогда не остаюсь дома одна, а при нем ничего искать нельзя».
«Выхода нет, тебе придется придумать, как пропустить школу без предупреждения. Причем имей в виду, времени осталось мало — моя виза кончается меньше чем через две недели».
«Так быстро?» — ахнула я.
«Увы, здесь туристские визы дают лишь на ограниченный срок. Так что давай, думай — боюсь, вместе со мной исчезнет твой последний шанс».
Он был прав, тысячу раз прав, но я не могла так вот встать утром и ни с того, ни с сего отказаться от всех радостей летнего лагеря — от тенистого сада, от садового тенниса, от веселых игр, и главное, от библейского спектакля, за участие в котором я так боролась. Ну, кто мне поверит после того, как я грозилась выброситься из окна, если меня опять запрут в квартире наедине с телевизором?
Каждый день Дунский встречал меня вопросительным взглядом, и каждый день я отвечала ему беспомощным пожатием плеч — ничего, мол, опять не придумала. Так что он в конце концов усомнился в моем желании спастись от Юджина бегством:
«Не хочешь, как хочешь — я свой бест сделал».
А я свой бест никак сделать не могла. Я уже совсем было отчаялась, как вдруг высшие силы протянули мне руку помощи. Клянусь, именно так я оценила то, что со мною случилось — где-то в высших сферах план Дунского был одобрен, и в последнюю неделю действия его визы у меня начались месячные. Я проснулась раньше обычного от острой боли в животе и, откинув одеяло, увидела свою простыню всю в крови. В первый момент я ужасно испугалась и вообразила, что Юджин порвал какой-то сосуд в моих недрах и я сейчас умру.
Боль продолжалась, не утихая, но умирать совсем не хотелось. И тогда я вспомнила, что когда-то мы проходили это явление в израильской школе, — зато в русской нам об этом не сказали ни слова. Хоть девчонки шептались о чем-то таком у меня за спиной, ни одна из них со мной не поделилась — я ведь ни с кем из них не подружилась, наверно, из страха, что они угадают правду про меня и Юджина.
Я обмакнула палец в кровь и понюхала — пахло отвратно. И тут меня осенило — я могу разыграть комедию, потом превратить ее в драму, и не пойти в школу. Я громко взвыла, ворвалась к Юджину, размахивая окровавленной простыней, и объявила, что умираю от потери крови. Он спросонья совсем обалдел и в ужасе уставился на испещренную красными потеками простыню.
Я очень картинно упала на ковер и начала вполне реалистически корчиться, тем более, что болело и вправду очень сильно.
«Что, вызвать врача? — прошептал Юджин, теряя голову. — Но ведь врач сразу поймет…».
И он замолк, даже не решаясь произнести, что именно поймет врач. Я мысленно с ним согласилась и решила его помиловать — по-моему, я уже запугала его достаточно:
«Никакого врача не надо. Я думаю, у меня началась менструация. Ты знаешь, что это такое?»
Разумеется, он знал, просто не врубился спросонья.
«Менструация, конечно! Как я сразу не сообразил? Что же мы будем делать?».
Я увидела, что у него отлегло от сердца и он готов во всем пойти мне навстречу.
«Ничего не надо делать. Мне надо просто отлежаться денек-другой, и все пройдет, так говорят наши девчонки».
Он протянул ко мне руку, которую тут же отдернул, будто я была заразная, и робко спросил:
«Ты вправду хочешь остаться дома? Или тебе немного лучше?».
Это был опасный поворот — если сказать, что мне лучше, придется отправляться в школу. Поэтому я еще больше скорчилась и стала царапать ногтями ни в чем не повинный ковер:
«У-у-у, как больно! Будто внутри сидит кошка и рвет когтями мои кишки! Отнеси меня в кровать, я не могу подняться».
Он послушно положил меня в кровать:
«Ты согласна не пойти в школу? Ты же не любишь оставаться одна?»
Тут я пустилась на хитрость:
«Еще как не люблю! А может, ты тоже останешься?».
Это был ужасный риск, но все обошлось. Лицо Юджина омрачилось:
«К сожалению, именно сегодня не могу. У меня очень важная сделка, которую нельзя отложить».
Если без риска, можно было еще поднажать:
«Даже ради меня? Ты видишь как мне плохо?» — простонала я, кусая пальцы, чтобы заглушить боль. Это было не полное притворство — больно было на самом деле.
Бедный Юджин весь исказился от огорчения — и лицом и телом:
«Светик мой, солнышко мое, прости меня, но остаться с тобой я не могу! Но обещаю примчаться домой сразу, как только закончу свои дела!».
Он подал мне завтрак в кровать, однако Ларису все-таки отменил — очень уж не хотел оставлять ее со мной наедине. И умчался, почти в слезах, не забывши запереть дверь на все замки.
Как только он убрался, я приступила к систематическим поискам, начавши с кабинета, — мне казалось, что благоразумные люди должны хранить важные документы в кабинетах. Несмотря на кошку, которая безжалостно рвала когтями мои внутренности, я перерыла все ящики и перетряхнула все книжные полки. Если бы у меня было время, я бы, пожалуй, с интересом почитала некоторые спрятанные там документы, но нужно было спешить, потому что моего паспорта в кабинете не оказалось.
Я глянула на часы — прошло почти два часа, а я сама вынудила Юджина пообещать вернуться как можно скорей. А что, если где-нибудь в стене у него есть сейф, в котором еще более благоразумные люди хранят важные документы? Я начала обшаривать стены и заглядывать под картины и зеркала, но никаких следов сейфа не обнаружила.
Исчерпав все возможности кабинета, я переправилась в спальню Юджина. Я выпотрошила одежный шкаф и бельевой комод, обратив особое внимание на стопки маек и трусов — там обычно прячут все секретное в детективных сериалах. Но Юджин ничего не спрятал ни среди маек, ни среди трусов. В ящике его прикроватной тумбочки лежали только какие-то тюбики и маленький невзрачный ключик не известно от чего. Никаких тайных отделений с двойным дном я не нашла ни в тумбочке, ни в комоде.
Но может, были какие-то другие, более хитрые тайники? Я села на пол и стала крутиться на ковре, оглядывая стены и оставляя за собой тоненький кровавый след — мне уже было наплевать на чистоту этого дома, который я надеялась вскорости покинуть.
Наконец, мне это надоело. Тогда я встала на четвереньки и заглянула под ковер — там сверкал чистотой нетронутый, хорошо натертый паркет. Может, Юджин спрятал паспорт под одной из паркетных плиток? Тогда дело плохо — все плитки выглядели гладенькими и блестящими, и непонятно было, как узнать ту, которая прикрывает тайник.
Оставались кухня и моя спальня. Идею кухни я сходу отмела — вряд ли он спрятал паспорт там, где каждый день хозяйничала невидимая Лариса. Значит, моя спальня была последней надеждой, а время мчалось семимильными шагами. Я вошла в спальню и задумалась — в какой укромный уголок я никогда не заглядывала? Такого уголка не нашлось, и я поплелась в ванную, про которую вначале совсем забыла.
Зеркальные шкафы в ванной были полны ящиков и полок, но ни в ящиках, ни на полках не было ни паспортов, ни двойного дна, где они могли бы быть спрятаны. Неужели из грандиозного проекта Дунского ничего не выйдет, и все из-за того, что я не могу найти этот проклятый паспорт?
С горя я уставилась на свое отражение в зеркале, очень даже миленькое, — и вдруг заметила прямо у себя за спиной маленькую аптечку, висящую на противоположной стене. Эта аптечка вообще не привлекла моего внимания, потому что я никогда в нее не заглядывала. Я подергала зеркальную дверцу, она была заперта, — интересно, почему? Может быть, там хранятся яды?
И вдруг меня озарило — вот к какой дверце может подойти невзрачный ключик из прикроватной тумбочки Юджина. Я помчалась в его спальню, схватила ключик и сунула в скважину, — дверца медленно поползла вбок. Ура! В аптечке, в пластиковом вертикальном кармане, едва прикрытом высокими флаконами с пилюлями, я обнаружила все паспорта, и мой, и Юджина. У него их было целых три — российский, израильский и американский, причем американский и российский были выписаны на разные фамилии. Я думаю, он их даже не прятал, а просто положил в удобное место, вдали от любопытных глаз.
От восторга я, позабыв про сочащуюся из меня кровь, пустилась отбивать шикарную чечетку, которой недавно обучил меня Олег, и вдруг услыхала, как в замке поворачивается ключ. Я не успела запереть аптечку, но догадалась запереть дверь ванной как раз вовремя: Юджин ворвался в квартиру, как вихрь, громко выкрикивая мое имя. Чтобы его успокоить, я отозвалась слабым голосом, уверяя, что еще жива, и в доказательство громко спустила воду в уборной.