Лана помнила все, что происходило с ней за день, и ужасалась своему поведению. Ну как? Как можно быть такой тупой?! Такой бездушной?!
Такой… амебой, инфузорией безвольной! Даже не туфелькой – лаптем!
Злиться на Тимку, терпеть рядом этого смазливого хлыща с холодными глазами, считать милашкой-обаяшкой двуличную прямоходящую особь, удачно мимикрировавшую под человека. Да ведь достаточно просто заглянуть в те два крохотных черных дула, нацеленных на окружающих из-под тяжелых надбровных дуг!
Там же клубится Тьма!
И папа тоже хорош! Ну ладно мама, она, как и сама Лана, была буквально раздавлена случившимся, вот и подпустила к себе душку-профессора достаточно близко для того, чтобы стать очередной носительницей порабощающего браслета. Но отец! Он ведь умный, сильный, жесткий, а главное – проницательный человек! Без этого в большом бизнесе не выжить!
Как он не почувствовал неладное?! Яромир ведь смог! Брат сразу дистанцировался от новых знакомых своей семьи, он порой вел себя откровенно по-хамски, отказываясь пожать протянутую руку, но Ярику было плевать на церемонии. Он пытался поговорить с родными, открыть им глаза, он один не верил в виновность Лены. И не только потому, что подруга сестры ему нравилась, Яромир просто видел очевидные нестыковки в деле, те самые торчащие наружу белые нитки.
Но его никто не слушал. Если бы брат смог остаться! Он нашел бы способ освободить сестру и родителей от гнета чужой воли, разобрался, что к чему!
Но условия его контракта были достаточно жесткими, фильм, в котором снимался сейчас новый любимчик голливудских режиссеров Яромир Красич, имел многомиллионный бюджет, и неустойки в случае срыва съемок были космические.
Впрочем, Ярик вполне мог пойти на срыв съемок, если бы видел в том необходимость. Такое уже случалось.
Но увы… За один день, проведенный в печальной суматохе похорон, толком разобраться в происходящем невозможно. Неприязнь к Шустову и Тарскому была инстинктивной, объяснить толком, почему родным следует держаться подальше от этой парочки, Яромир не мог.
А увидеть, во ЧТО превратились сестра, отец и мать, он не успел. Марионеточность их поведения во время похорон в глаза не бросалась. Она, марионеточность, тихо сидела в углу, подленько хихикала и ждала своего часа.
Долгих, бесконечно долгих часов…
Конца которым видно не было.
И именно эта безысходность и заставляла Лану плакать во сне. Горько, навзрыд. Поначалу она надеялась, что сможет достучаться до себя дневной. Что после пробуждения не исчезнет, ну или хотя бы сможет выбраться из своей камеры заточения.
Но увы… Замок на двери этой камеры оказался очень надежным. Хотя выглядел тоненьким и хлипким, браслетик как браслетик, сломать – раз плюнуть.
Вот только дневная Лана ничего ломать не собиралась. Ее все устраивало. И даже тошнотные ухаживания Тарского.
Господи, какая дура! Какая отборная, просто образцово-показательная дура! Неужели она не видит ледяной пустыни в глазах этого парня?! Пустыни, в которой притаился кто-то чужой. Совсем чужой, не из этого мира…
Нет, не видела. Кокетничала, принимала его в их с Кириллом квартире и даже давала этому ублюдку тапочки Кирюшки!!!
И… и позволяла этой твари целовать себя…
Хорошо хоть, там был умничка Тимка! Алабай моментально разобрался, кто есть кто. И люто возненавидел и профессора, и его помощничка.
И не позволял Лане расслабиться слишком сильно, находясь рядом с Тарским.
Но потом Тимка сбежал…
И Лана, настоящая Лана впервые захотела умереть, когда поняла, что пес исчез. Что единственное живое существо, хранившее безусловную преданность Кириллу Витке, больше не будет стражем ее любви.
Что пса вообще больше не будет в ее жизни. Как и его хозяина.
А эта тупая идиотка ляжет в постель с одним из виновников гибели своего любимого мужчины… Она ляжет… Лана…
Но именно в эту ночь, сразу после побега Тимки, Кирилл впервые заговорил с ней во сне. Раньше они просто целовались, бегали по пляжу, купались, валялись на песке, играли с Тимкой.
И в этот раз было так же. А потом вдруг лежавший рядом Кирилл нежно поцеловал вспухшие губы Ланы и тихо-тихо прошептал, глядя, кажется, в самую глубину души:
– Держись, Олененок! Я скоро приду. Ты только дождись меня, слышишь? Дождись!
Это слово – «Дождись!», произнесенное еле слышно, буквально взорвалось в голове Ланы, заставляя барабанные перепонки болезненно завибрировать. И набатом звучало даже тогда, когда девушка проснулась.
Она, как обычно, не помнила своих снов, Лане казалось, что она по-прежнему спит без сновидений.
Вот и в эту ночь, набегавшись в поисках сбежавшего пса, Лана отключилась мгновенно. И, кажется, буквально через секунду снова открыла глаза, морщась от странного гула в голове.
Мощного такого, спровоцировавшего сильнейший приступ ставшей уже привычной головной боли.
Но сейчас эта боль обрела голос! И этот голос гудел снова и снова:
– Дождись! Дождись!! Дождись!!!
Лане было так худо, что она даже позвонила отцу и сказала, что сегодня в офис не поедет – голова болит очень сильно.
А буквально через час в гости пожаловали Шустов с Тарским. Искренне взволнованные, обеспокоенные.
Увидев же на пороге бледную до синевы Лану, озаботились еще сильнее:
– Боже мой, девочка! – профессор участливо подхватил пошатнувшуюся девушку и повел ее в комнату. – Что с тобой такое? На тебе же лица нет!
– С утра вроде было, – усмехнулась Лана и тут же застонала, схватившись за виски.
Шустов заботливо усадил ее на диван и кивнул Сергею:
– Воды принеси!
– Да, конечно! – тот собрался было направиться в кухню, но остановился и опасливо осмотрелся: – А где этот зверюга? Что-то его не слышно? Затаился, что ли?
– Его нет, – прошептала Лана, чувствуя, как набухли слезами глаза и задрожали губы – несмотря на непонятную вздорность пса, девушка все же была искренне привязана к алабаю.
– В смысле? – нахмурился Шустов, пряча под нависшими бровями довольные искры в глазах.
– Сбежал. Вчера вечером, во время прогулки. Я его почти два часа бегала, искала, звала – бесполезно…
– Так вот почему ты так расстроилась! – облегченно выдохнул Петр Никодимович. – Милая моя девочка, я понимаю, это очередной удар для тебя! Это ведь был пес Кирилла… – он сочувственно погладил девушку по волосам, затем сжал ее запястья ладонями, монотонно приговаривая: – Все пройдет, Лана, все пройдет. Ты справишься. Ты сильная. Ты все сможешь. А Сергей всегда будет рядом. Всегда будет рядом. Всегда.
– Всегда… – эхом отозвалась Лана, закрывая потяжелевшие вдруг веки.
Глава 24
Лана проснулась от странного ощущения – по телу словно сосульки катались. От холода кожа покрылась пупырышками, а соски зябко съежились.
– Я знал… – выдохнул рядом мужской голос. – Я чувствовал, что ты меня хочешь! Тебе просто надо было выдержать траур, неприлично сразу в постель ложиться с другим мужчиной. Но тело твое по мне соскучилось. Ну-ну, не дрожи так, малышка, сейчас я тебя согрею…
И к груди прижались мокрые холодные слизни, а одна из сосулек раздвинула бедра Ланы.
Девушка вскрикнула, инстинктивно оттолкнула неприятного снеговика и открыла глаза.
– Ты что? – удивленно приподнял брови Сергей. Э, да красавчик времени зря не терял: торс голый, на теле – только джинсы, да и те уже расстегнуты. – Испугалась, что ли? Я всего лишь утешить тебя хотел. Я больше не могу смотреть, как ты мучаешься, детка! И меня мучаешь! Ты ведь хочешь меня не меньше, чем я тебя! Ну же, иди ко мне, малышка!
И он снова навалился на девушку, на этот раз использовав колено в качестве рычага разведения бедер.
– Прекрати! – закричала Лана, яростно отбиваясь от прикосновения холодных рук – у Тарского они с некоторых пор всегда были ледяными, даже когда он сам раскалялся. – Ты что, с ума сошел?! Перестань немедленно! Скотина, только попробуй! Я на тебя заявление напишу, за изнасилование! Да слезь же ты с меня, сволочь!!!
Лана сумела освободить одну из зажатых над головой рук и, раскрыв кисть кошачьей лапой, влепила одуревшему от возбуждения Сергею пощечину.
Кошачью пощечину, коготки у девушки были достаточно длинными и острыми.
На щеке мужчины разрыдались кровавыми слезами четыре глубокие царапины, он отшатнулся, в безжизненных глазах впервые промелькнуло чувство.
И это была вовсе не любовь. Ненависть вырвалась из тщательно замаскированного тайника. Вспыхнула на мгновение и снова исчезла.
А Сергей, прижав к расцарапанной щеке руку, виновато улыбнулся:
– Малыш, не злись! Петр Никодимович ушел, у него дела, а я решил посидеть с тобой, подождать, пока ты проснешься. Вдруг тебе по-прежнему будет плохо? А ты одна. Я переволновался за тебя. Я ведь… – он очень артистично смутился, отвел глаза, катнул желваки и глухо продолжил: – Я ведь люблю тебя, дурочка! Как только впервые увидел тебя, понял – пропал! Я убеждал себя, уговаривал – Сергей, не время сейчас, у девочки горе, она света белого не видит, ей не до твоих чувств…
– Ну почему же, – тихо произнесла Лана, приводя одежду в порядок. – Чувствам ведь не прикажешь, я понимаю. Я видела, как ты ко мне относишься, и тоже… Ну… Вряд ли я стала бы целоваться с мужчиной, который мне безразличен…
– Тогда почему?! Почему ты оттолкнула меня сейчас?! Я же видел, как твое тело дрожало от возбуждения…
– Оно от холода дрожало, – неожиданно для самой себя выдала девушка – словно кто-то другой за нее сейчас говорил. – Лапы у тебя холодные, как у лягушки.
– Лапы? – нахмурился Тарский, внимательно вглядываясь в зрачки Ланы. Увиденное там ему, судя по сузившимся глазам, не очень понравилось. Мужчина торопливо ухватил запястье девушки и начал, словно бы машинально, вращать браслет. – Ты все же обиделась, моя девочка! Грубить вот начала. Не обижайся, я не стал бы применять силу, чтобы овладеть тобой. Просто ты лежала такая трогательная…
– И ты решил потрогать? – снова ляпнула Лана и едва не прихлопнула рот ладошкой – да что это с ней?!