Этот монотонный, какой-то безжизненный гугнеж постепенно начал действовать Лане на нервы, бередить что-то в душе, поднимая вверх тучи серого пепла.
Да еще и браслеты начали как-то странно нагреваться! Стоп! Минуточку? А почему – браслеты? У нее ведь был один, а теперь – два!
Лана подняла руки и несколько мгновений рассматривала обхватившие запястья металлические обручи с затейливой вязью. А симпатичные штучки! Наверное, Петр Никодимович, испугавшись за нее, надел еще один исцеляющий талисман. Милый, добрый Петр Никодимович!
Кстати, что-то его долго нет. Он что, свой джип в пяти километрах оставил? Там ведь Сережа ждет!
Надо встать и посмотреть, что там происходит. Профессор велел лежать? А меньше бы ходил где-то! И вообще, на улице явно что-то происходит, какой-то странный шум, то ли крики, то ли пение…
Лана осторожно приподнялась на локтях, замерла, прислушиваясь к ощущениям. Все вроде нормально, не штормит. Ну что же, рискнем подняться и доползти до окна.
Рискнула. И даже не доползла, а вполне себе бодро дотопала. И никакого сотрясения у нее нет! Голова не кружится, не тошнит. Так, легкая слабость во всем теле, не более того.
Ну и что тут у нас происходит? Что за песнопения?
Ерунда какая-то!
С первого взгляда – обычная деревня: большей частью деревянные дома, заборы, сараи, довольно широкая для села улица – две машины легко разъедутся. Правда, сейчас из-за снега прочищена только середина, так что зимой – одностороннее движение.
А в остальном – село и село. Вот только пустое. То есть абсолютно. Словно вымерли все сразу. А ведь сейчас у ребятишек каникулы зимние, погода чудесная, самое время на лыжах да санках кататься!
При мысли о детях в памяти возникла симпатичная физиономия рыжего мальчишки с задорными ярко-голубыми глазами. Совершенно незнакомого мальчишки, Лана абсолютно точно никогда его не встречала! Хотя почему никогда – вполне возможно, мельком где-то когда-то видела, вот в памяти и отложилось.
А теперь из-за удара память встряхнуло и на поверхность всякую ерунду ненужную выбросило. Вот как лицо этого чужого мальчика.
Но почему от этих смеющихся глаз так сдавило сердце? Или это не от глаз рыжика, а от увиденного за окном?
От пустой улицы? От странных мужчин с одинаково безжизненными запрокинутыми лицами, окруживших дом? От их вытянутых в стороны рук? От хором произносимого ими речитатива на странном, вызывающем оцепенение языке?
Или от искаженного яростью лица милейшего Петра Никодимовича, оравшего на испуганно съежившегося типа:
– Что значит – нет на месте? Где они?! Я же велел всем оставаться на своих местах, чтобы держать деревню под ментальным контролем! Или ты предпочитаешь перестрелять всех здесь к чертовой матери, чтобы полиция области тотальную облаву устроила потом?!
– Да вот же они! – облегченно заорал тип, махнув рукой в сторону вышедших из углового дома трех человек. – А ну, сюда идите, придурки! Вы почему пост оставили?!
Вытирая рты рукавами, мужчины с такими же безжизненными лицами, как и остальные, торопливо подбежали к Шустову.
– Вы как посмели ослушаться меня, черви убогие? – прошипел профессор, свирепо вглядываясь в провинившихся.
– Мы проголодались очень, – монотонно прогудел один из них, виновато склонив голову. – Утром ведь без завтрака выехали. Ну вот и решили у местных поживиться.
– Они все равно ничего не вспомнят, – поддакнул второй. – Пирожок хотите?
– Я тебе сейчас этот пирожок…
Но что Петр Никодимович Шустов собирался сделать с пирожком, Лана не расслышала.
Потому что в обморок благополучно отправилась.
А вы бы не отправились, увидев в окне того дома, откуда вышла троица, мелькнувшее лицо покойника?
Человека, которого несколько месяцев назад убила ее лучшая подруга, а тело попыталась скормить свиньям.
Кирилла Витке. Живого и здорового.
Похоже, сотрясение мозга все же имеет место быть.
Глава 41
В обмороке Лане не понравилось. Ну вот ничуточки. Плохо там было, неуютно. Ведь как обычно должно быть? Темно, тихо, спокойно. Потому и называется – отключка. Все выключено.
Раньше и у нее так было. Нет, анемичной тургеневской барышней Лану никто бы не назвал, но за последние годы случилось столько всего… Такого страшного и невозможного всего, что сознание в целях самосохранения не единожды позволяло себе взять тайм-аут.
И все всегда проходило по одному сценарию – темно, тихо, спокойно.
А теперь… Второй раз подряд в кошмар плюхнулась!
И снова тот же душный темный туман. В этот раз он обволакивает Лану, словно кокон какого-то чудовищного монстра, а за пределами тумана светло и солнечно. Там кто-то приближается, видно было, что человек торопится, спешит изо всех сил, но чем ближе он подходит к туманному кокону, тем труднее ему идти. Он словно вязнет в липкой смоле.
Но идет, упорно и настойчиво. Все ближе и ближе…
Лана вздрагивает от неожиданности, когда сквозь пелену чавкающей тьмы ей удается рассмотреть того, кто прорывается к ней.
Лена?! Ленка Осенева?!!
Предательница и убийца? Что ей надо? Как она посмела!
Кокон буквально переполнился злобой и ненавистью, он пульсировал все сильнее и сильнее, щедро делясь со своей добычей темными эмоциями.
Лану уже трясло от ярости и желания своими руками разделаться с этой тварью, задушить ее, порвать в клочья! Или хотя бы выкрикнуть в это сосредоточенное лицо все, что наболело, раздавить словами.
Но с выкриками в ее коконе не складывалось. Не получались они, выкрики, вязли в тумане.
А Осенева тем временем приблизилась вплотную, положила ладони на внешнюю стенку кокона и, пристально вглядываясь в сочащиеся тьмой глаза Ланы, заговорила. Причем губы ее не шевелились, но тем не менее в голове девушки громко зазвучал голос бывшей подруги:
– Не смей сдаваться, слышишь? Не смей ненавидеть! Не смей верить в зло и предательство! Мы с тобой, мы рядом! Мы поможем тебе! Мы любим тебя! Кирилл любит тебя! Он жив! Поняла? Кирилл жив! Помни об этом! Помни!! Помни!!!
Одновременно с голосом в кокон проник тоненький, похожий на ниточку, лучик света. Вернее, два лучика. Они выходили точно из середины ладоней Лены и целенаправленно пробивались сквозь пульсирующий мрак к браслетам. Медленно, с трудом, периодически исчезая во тьме, но затем снова возрождаясь, лучики все ближе и ближе подбирались к подаркам профессора Шустова.
Лане захотелось спрятать руки за спину, защитить исцеляющие браслеты от козней этой подлой гадины, но она не могла пошевелиться. Словно загипнотизированная взглядом ярко-зеленых, пылающих, ведьмачьих глаз…
И вот уже лучи почти коснулись покрытых рунами железок, в глазах бывшей подруги промелькнула радость, но в этот момент в виски Ланы безжалостно вонзились раскаленные штыри.
Девушка вскрикнула от дикой боли, кокон задрожал и взорвался, вместе с ним исчезла и Осенева.
Сменившись озлобленным оскалом Петра Никодимовича Шустова.
Правда, заметив, что Лана открыла глаза, профессор мгновенно превратился в доброго и заботливого дядюшку, ласково журившего свою неугомонную подопечную:
– Ну что ты за егоза непослушная, а? Ведь просил же тебя – с кровати не вставать! И ты, между прочим, пообещала! А сама?! Я, главное, возвращаюсь, смотрю – а она на полу возле окна лежит, бледная, да что там – синяя! И пена изо рта, и пульса почти нет! Ты что же творишь, глупышка!
– Больно… – простонала Лана, осторожно дотронувшись до висков. – Мамочки, как больно!
– Лежи, не дергайся, – проворчал Шустов, оттолкнув руки девушки и наложив на ее виски свои. – Сейчас попробую помочь. Хотя не следовало бы!
В общем-то, помог. Боль перестала взрывать мозг, превратившись в ноющую, вполне терпимую. И только теперь Лана сообразила, что она больше не в том доме, а полулежит на заднем сиденье джипа, прислонившись к плечу Петра Никодимовича. И автомобиль не так чтобы быстро движется сквозь заснеженный лес.
– А куда мы едем?
– Что значит – куда? – удивился Шустов. – В дом отдыха твой возвращаемся, к Сергею.
– А, да, – вяло кивнула девушка, почему-то не ощущая в себе недавней эйфории.
И бабочек никаких в животе больше не порхало от мыслей о Тарском. Бурчало там, причем довольно громко – Лана ведь так и не успела пообедать. А день, судя по опускающимся сумеркам, уже почти готов был сдать позиции вечеру.
– Ты ведь по-прежнему хочешь видеть Сергея, да? – ласково потрепал спутницу по плечу Шустов.
Вот только глаза его, выражение которых Лане не было видно, излучали совсем не ласку. И не доброту. Не говоря уже о заботе.
Ну если только озабоченность – это да. Присутствовала. А еще – ненависть. Раздражение. Нетерпение. А в глубине, на са-а-амом донышке, робко шевелился червячок страха.
– Конечно же хочу, – кивнула Лана. – Но, если честно, я сейчас больше хотела бы съесть чего-нибудь. Проголодалась зверски!
– Потерпи, скоро приедем.
Скоро растянулось еще на полчаса – совсем стемнело, и узкая лесная дорога теперь освещалась только фарами джипов, шедших друг за другом кавалькадой. Ну как шедших – плетущихся со скоростью километров двадцать в час. Машина, в которой ехали Шустов и Лана, находилась в середине колонны.
Ехали молча. Профессор ни о чем больше не спрашивал, он прикрыл глаза и, кажется, задремал. Хотя вряд ли – уж очень ощутимо вибрировал вокруг него воздух, Лана даже отодвинулась немного, а то волосы начали электризоваться.
Чувствовалось, что Шустов нервничает. И не просто нервничает – он дико напряжен. Причину этого девушка понять не могла. Да и не пыталась, если честно. Ей было все равно.
Ей в принципе сейчас было все параллельно. Эмоций и чувств не осталось, они, по ходу, отправились в анабиоз.
Кажется, она что-то важное увидела перед тем, как вырубиться. И в отключке тоже какая-то ерунда происходила, но что именно – вспомнить не удавалось.
А напрягаться не хотелось. Достаточно того, что Петр Никодимович сейчас напоминает небольшую электрическую подстанцию. Пусть он за всех и думает.