— Паша, ты что там замыслили, воевать что ли с дубаками, так они при любом раскладе будут правы, — Игорю стало не по себе «вот уж чего не ожидал от казалось бы разумного и хладнокровного Паши-краба. — Кэп, ты подожди меня, вместе решим, как от погранхалявщиков отбиться.
— Пойми, Смагин, костгардов сейчас не интересуют ни наши трюма, ни ловушки, ни то, под каким мы флагом занимаемся браконьерским ловом краба. Здесь нейтральные воды и здесь российские законы не работают, и Дубина это прекрасно знает. Ему нужен «черный пассажир», на котором ты сейчас поднял русский флаг и на корме намалевал «Частная собственность». Смагин, да здесь металла на пару миллионов баксов и, я думаю, Дубина может просто пустить наш «Громобой» на дно со всей лихой командой и ни один мускул на его дебильной роже не дрогнет. Так что я готов к любым поворотам, а лучше «их» опередить и нанести упреждающий удар…
— Извини, Паша, конец связи, меня тут крысы атакуют…
Только сейчас Смагин заметил, что вся нижняя палуба покрылась лохматым, серым шевелящимся и визжащим ковром. А к нему по трапу медленно поднимаются с десяток крупных, размером с хорошую таксу, упитанных крыс. Казалось, они улыбались в предвкушении хорошего ужина. Скаля мелкие острые зубы и вращая красными, как у наркоманов, бусинками глаз, они мерзко шипели, очевидно, подбадривая друг друга и приближались все ближе и ближе.
Игорь вытащил из кармана куртки увесистый «макар» и передернул затвор. Этот незнакомый скрежет металла заставил на миг остановится нескончаемый серый поток. Одна из крыс, что была в авангарде серого войска, встала на дыбы, оголив розовый в пупырышках живот и начала внимательно рассматривать объект нападения. Смагин навел пистолет на крысу, но та лишь грозно зашипела и нервно задергала метровым хвостом.
«Да парень, здесь даже с «калашом» не прорваться» — подумал Игорь и посмотрел вниз, где, словно игрушечные раскачивались на океанской зыби «Громобой» и пограничный «костгард». Там, на палубе сторожевика, словно муравьи суетились с дюжину военных моряков. «Готовят шлюпку с пуски и досмотровую группу», — усмехнулся Смагин. Ну-ну, морячки, не повезло вам с командиром, но все же надо торопиться, Паша может сгоряча натворить глупостей, а мне видно пройдется прыгать».
Он прикинул высоту надводного борта и надстройки. Не менее пятнадцати метров, при неудачном входе в воду с такой высоты можно разбиться насмерть. Он вспомнил, как в молодости он прыгал в воду Индийского океана с крыла мостика сухогруза. Тогда капитан Илья Бышевец решил, после хорошего запоя по случаю двухнедельного ожидания причала на рейде порта Бомбей, провести шлюпочные учения. В тот день Смагин поспорил с боцманом Саней Нерушевым, что нырнет «головкой» с шлюпочной палубы, и он нырнул, но этого ему показалось мало, и он на виду у всего экипажа спланировал с крыла мостика. Игорь открыл глаза и в бурлящем потоке пузырьков воздуха, совсем рядом с собой увидел полуметровую морскую змею. Ее коричневое и плоское, в ярких красных узорах тело, извиваясь, поднималось на поверхность океана за очередной порцией живительного оксигена. Ее изумрудные глазки равнодушно взглянули на непонятный объект, но очевидно она была сыта и в хорошем расположении духа, отчего проигнорировала залетного морячка. В тот миг Смагин не успел испугаться, он просто любовался грациозной змейкой, хотя прекрасно знал, что от укуса вот такой красотки, любая живая тварь погибает мгновенно. Яд морских змеи в тысячу раз мощнее яда кобры. Ее, сверкающее всеми цветами радуги, тело плавно изогнулось, и морская владычица стремительно ушла в темную бездну океана. Но все это было в прошлом, а сейчас…
Эх, молодость, молодость! Когда его туловище, словно гвоздь в доску от точного удара молотком, вошло в плотную морскую воду, на миг показалось, что его тело сжал в своих мощных объятиях сам бог морей Посейдон. Страх улетучился, как только Игорь вынырнул на поверхность лазуревой воды и помахал и зрителям, среди которых была и его судовая подружка — молоденькая хохлушка родом из Донецка, дневальная Инночка Панченко. Она закрыла глаза руками и не отпускала их, покуда вновь не услышала голос своего возлюбленного. Он же, как родному отцу, во весь рот улыбался, вмиг протрезвевшему, капитану Бышевцу и быстро поплыл к трапу, опущенному к сомой воде.
«Ты что там творишь, самоубийца!» — заорал тогда побледневший от гнева, кэп, и он был конечно же прав.
— Здесь высота пятиэтажного дома, это же верная смерть, нет, мне такие экстрималы на судна не нужны».
После рейса Смагин списался, и больше не встречал на своем жизненном пути капитана Илью Бышевца. Злые языки поговаривали, что Бышевец вскоре умер от цирроза печени в кругу семьи, в малогабаритной гостинке по улице Нахимова во Владивостоке. Эти двенадцать квадратов ему выделало Дальневосточное пароходство за безупречный труд на благо Родины.
Сейчас Смагин представлял всю опасность прыжка в воду, но это был единственный путь к спасению. Он еще раз прицелился в предводителя «крысиного экипажа» и нажал на спусковой крючок. Прогремело три выстрела. Огромная крыса с визгом, от которого заложило в ушах, подпрыгнула на высоту человеческого роста и, дважды изогнувшись в полете, шлепнулась на палубу, извиваясь в луже черной крови и последней агонии. Ее собратья, было, бросились врассыпную, но опомнившись, накинулись на своего крысиного короля и с ожесточением в доли секунд растерзали поверженного лидера на кровавые клочки.
«Совсем как у людей, не зря человеческие и крысиные гены идентичны на девяносто процентов» — усмехнулся Смагин, и смело шагнул в пустоту. На пару секунд он завис в воздухе, но, повинуясь законам гравитации, с шумом и брызгами вошел ногами в холодную и безжалостную пучину океана. Благодаря тому, что он крепко, словно родную жену, стиснул руками спасательный жилет, тот от сильного сопротивления не сорвался с креплений и не травмировал руки и голову, но все же удар оказался такой силы, что его мозг на какой-то миг отключился, как бывает на ринге, если боксер пропустит удар и отправится на временную передышку в нокаут. Очнулся он лишь тогда, когда чья-то сильная рука вытягивала его за шкирку из воды такого жалкого, мокрого и беспомощного. Квадрат легко, словно ребенка, бережно уложил Смагина на дно шлюпки. Того самого, тяжело дышавшего с бледным лицом и полузакрытыми глазами своего, еще недавно такого ненавистного выскочку и фартового паренька Игоря Смагина.
— Ну, братан, уважаю, я бы так не смог, — Квадрат похлопал Игоря медвежьей лапой по мокрой куртке, отчего тот завыл от боли.
— Полегче, приятель, у меня все тело стонет от боли, будто меня трактор переехал, — он улыбнулся, — а все же пацаны мне экстрим по вкусу, кровь так и кипит и адреналин зашкаливает.
— А мы уж подумали, что тебя эти твари схавали, — вмешался в разговор Федул, — как только услышал выстрелы понял, что твое дело хана, но ты я смотрю не только дела можешь проворачивать, но и сам не промах, это я понял еще тогда, когда ты из чекистских застенков в Питере по канализации ушел и Квадрата за собой вывел, но теперь ты для меня в законе, держи краба, — и Федул протянул Смагину широкую ладонь.
Паша-краб в большой капитанский бинокль наблюдал за изящным полетом Смагина с сигнальной мачты «Орловой», и лишь когда над поверхностью моря показалась знакомая физиономия, с облегчением вздохнул: «Ну и рисковый ты парень и пока что ангелы хранители не покидают тебя, видно есть за что!» Убедившись, что «героя» затащили в шлюпку, кэп снял трубку УКВ связи и позвал пограничный катер на связь.
«ПСКР «Спрут» — «Громобою», прошу на связь…» — в трубке что-то защелкало, захрипело и послышался знакомый гнусавый голос Дубины.
«Чего не понятно, кэп, стой и жди досмотровую группу у себя на борту, а с флажками и надписями о собственности на корме «голландца» ты зря силенки тратишь, здесь я хозяин и ты будешь исполнять, то, что я тебе прикажу, оувер».
«Ишь ты, «оувер», вот тебе точно скоро будет настоящий «оувер киль», — Павел скрипнул зубами, но сдержался, что бы крепким русским словом не спугнуть осторожного Дубину.
«Капитан Дубина, вы, я гляжу, заметили на гафеле бесхозного судна российский флаг, а на корме мои инициалы. Флаг поднял человек из моей команды и согласно международным правилам, этот пароход принадлежит мне и моему экипажу и об этом я уже сообщил по спутниковой связи в центры управления за движением судов в Питер, Холмск, Владивосток и Пусан. А если есть вопросы по поводу легальности моей рыбалки, то милости прошу на борт «Громобоя», готов, как говорят, к любым проверкам, оувер».
— Ха-ха, — загоготал в трубку Дубина, — а вот я сейчас пошлю на «голландца» с пяток автоматчиков, они тебе разъяснят все международные и прочие правила, только в новом чтении.
«Давай, давай, дуралей, там «крысиный экипаж» аж воет от желания полакомиться свежиной, это тебе не русская сказка, когда дураку все сходит с рук, здесь, дебил, закон джунглей, а ты хоть и ощетинился пушками и властью, как был бестолочью так им и подохнешь» — Павел ехидно улыбнулся, словно Дубина мог видеть его презрение и лютую ненависть к идиотам в пагонах». — Павел злорадно рассмеялся, хотя с тревогой заметил, как несколько матросов в оранжевых жилетах и с АКМами на груди спешно садятся в резиновую шлюпку, мечущуюся на швартовом, под бортом «Спрута».
«Ну, что ж, Паша, решай, или сейчас или никогда», — кэп потер виски влажными от волнения руками. Он перекрестился и включил «спикер» на внутреннюю связь.
— Внимание всему экипажу! Говорит ваш капитан Павел Чайка. Вы все видели, что к нам подошел пограничный катер «Спрут». Его командир Дубина собирается арестовать нас и отобрать то, что по праву принадлежит морякам «Громобоя». Я пытался с ним договориться, но говорить с идиотом в военной форме, к тому же облаченному властью — это тоже самой, что вести переговоры с пациентами психушки. А потому я принял решение упреждающим ударом заставить дегенерата отказаться от своих наполеоновских планов. Скажу сразу, что шансов на успех у нас практически нет. Если хоть один из членов экипажа не согласен со мной, то я сдамся «властям»… В воздухе повисло гробовое молчание. — Я понял, тогда слушай мою команду: «Всем быстро одеть спасательные жилеты, спуститься на нижнюю палубу и там расклиниться, как во время хорошего шторма. Братва, вы доверили мне свои жизни и судьбы и потому я сделаю все, чт