– Я говорил, толку от него не будет, – заворчал дядя Вова. – Мало того, что просить не умеет, так еще и чистоплюистый попался, стыдно ему, видите ли. Прям антилигент, не скажешь, что из деревни.
– Может, на дачу его к кому устроить? – вмешалась баба Шура. – А что? Развесим объявление, что, мол, мальчишка, аккуратный, работящий, в помощь на даче.
– Навряд ли, – возразил Колян. – Кто ж беспризорника на дачу возьмет? Ну, а ты что скажешь? Что ты еще делать-то умеешь, кроме как корову доить и грядки копать?
– Я?… Не знаю… – совсем растерялся Аркаша. Ему было до слез совестно, что он ничем не может быть полезен, а сидеть на шее у этих людей не хотелось, да и зачем им лишний рот? Им бы себя прокормить. И так страшно ему стало – оттого, что прогонят, а идти некуда. И тут он вспомнил еще одно свое умение. – Я петь умею! Только не знаю, пригодится это или нет.
– Ну-ка спой, – кивнул Колян.
Аркаша запел песню, которую они так часто пели вдвоем с мамой, когда она еще не была «пропащая», когда после работ в огороде они садились на теплое, нагретое за день крылечко и, глядя в бескрайнюю даль на торжественно уходящее светило, в два голоса затягивали: «Ой, то не вечер…».
Вспомнив родные Камыши, маму, Аркаша пел с особенным чувством. Когда он замолчал, в ночлежке повисла тишина. Дядя Вова скручивал самокрутку, низко склонившись, и лицо у него было не желчное, как обычно, а несчастное и растроганное. Дед Иван смотрел торжественно, словно Аркаша пел не казацкую песню, а гимн. Мальчишки притихли на лавке. Галя качала на руках Юрчика, глядя куда-то невидящим взглядом и шептала: «То не вечер…» – то ли напевала, то ли думала о чем-то своем. Первой тишину нарушила баба Шура:
– Господи, как хорошо-то! За душу берет… А еще какие ты песни знаешь, крошечка?
– Много знаю. И песни, и романсы. У нас в Камышах все поют. И мамка поет. И когда выпьет, и трезвая… Особенно я любил, когда трезвая. Бывало, сядем вечером на крылечко. Мамка обнимет меня и говорит: «Давай споем, что ли…» И поем с ней. Хорошо! Вдали коровы мычат, домой идут…
– Домой, поди, к мамке хочешь? – сочувственно спросила Галя.
Аркаша задумался на миг, затем нахмурился, тряхнул головой:
– Не хочу! Она дядьку Сашку привела! Все! Кончились песни.
– А мама твоя чем занимается – работает? – допытывалась Галя.
– Дояркой. Она встает каждый день в четыре утра. Сначала корову подоит, потом на ферму идет. Ферма далеко – пять километров. Летом еще ничего, а зимой – и темно, и холодно. Да и страшно. Я бы ни за что не пошел!
– Сколь платят-то ей на ферме?
– Четыреста.
– Как? В месяц?
– Да.
– Ха! Как же вы живете?
– У нас хозяйство свое – корова, куры. Порося выращиваем, потом продаем. За него хорошо платят. Так и живем… Все так живут. Мамка хотя бы работает. А многие не работают – негде.
– Как же они живут?
– Хозяйство держат, еще ульи. К нам все время покупатели приезжают. Наш мед хороший. Места-то в Камышах какие – цветов много, разнотравье. Мед у нас вкусный.
– Чем же люди у вас занимаются?
– Как чем? Пьют! А что еще делать?
– Поняла, Галина? – хохотнул Колян. – Так что мы еще и ничего живем. А с тобой, Аркадий, я придумал, что мы делать будем. Мы тебя поставим в таком месте, где иностранцы ходят. Нарядим как-нибудь по-русски. И пой себе на здоровье. Петь-то любишь?
– Петь? Люблю!
На другой день Колян привел Аркашу к такому красивому храму – с грустным и тревожным названием Спас-на-крови, – что поначалу Аркаша только рот открыл, рассматривая изыски архитектуры этого величественного, изящного и в то же время такого русского творения. Отведя взгляд, он, встрепенувшись, придирчиво осмотрел свой наряд: красная рубаха с золотым орнаментом, подпоясанная золотым кушаком, красные шаровары – «казацкие», – вправленные в сапоги. Ну, сапоги, правда, с чужой ноги и ношенные, но это мелочи по сравнению с великолепием остального наряда. Этот красивый костюм был где-то раздобыт Эдиком, который в представлении Аркаши был настоящим богачом. Еще бы – он имел постоянную работу, которая называлась таинственно и солидно: дизайнер. Единственный предмет гардероба, который вызвал споры, была буденовка с красной звездой. Буденовка привела Аркашу в восторг – он видел такую в кино. Колян отнесся к ней с сомнением.
– А это зачем? У него же русский костюм. При чем здесь буденовка?
– Он для кого будет петь? Для иностранцев? – возразил Эдик. – А иностранцам наплевать на то, что это – из разных эпох. Для них и то, и это – русское. Колорит, понимаешь?
Итак, сделав вывод, что он достаточно хорош для того, чтобы петь в таком красивом месте, Аркаша торжественно выпрямился и – запел так хорошо, как только мог. Не мог он петь плохо в таком святом месте. Люди, праздно прогуливающиеся неподалеку, стали подходить, останавливаться. Скоро вокруг него образовалась толпа. Когда Аркаша замолчал и важно поклонился, почтенная публика стала щедро бросать деньги в фуражку, лежащую на земле, причем в фуражку летела как мелочь, так и крупные купюры, и даже доллары.
Вечерело. Аркаша изрядно устал, ноги подкашивались, в горле пересохло, но настроение было такое приподнятое, радостное, что хотелось петь. Что он, собственно, и делал. Откуда-то незаметно вынырнул Колян.
– К тебе прямо не подступиться – народу-то вокруг тебя… А я не хотел, чтобы меня в моих лохмотьях возле тебя видели… Ну, что, надорвал горло-то – весь день песни орать?
– Не! Мамка говорит, что у меня горло луженое. Пить вот только охота.
– Луженое – это хорошо… На вот, попей, я на минералку ради тебя разорился. Думаю, надо твое драгоценное горло беречь. Смачивать вовремя. А насобирал-то сколько? Окупится моя минералка?
Колян заглянул в фуражку, где сиротливо лежало несколько монет.
– Как, это все?
– Как бы не так! Остальное я в карман засунул. А то уже какой-то пацан норовил у меня из-под носа деньги выхватить.
– О! Это только гляди! Зазеваешься – вмиг объегорят. Ну? Где улов?
Аркаша с торжествующим видом стал доставать из карманов смятые бумажки, рубли и доллары.
– Во!
Колян даже присвистнул:
– Ух ты! – Поспешно забрал деньги, воровато оглядываясь, положил к себе в карман. – Ладно, пошли. Дома пересчитаем, а то как бы кто… Во всяком случае, на ужин ты сегодня себе заработал. Голодный поди?
– А то! Правда, Галя мне с собой в рюкзак бутерброды положила и бутылку воды. Но я давно все съел.
– Идем!
Глава 8
Нищие были в сборе, когда в ночлежку вошли Колян и Аркаша.
– А вот и наш Шаляпин. Галина, корми! Заслужил, – громко провозгласил Колян.
– И то дело – заморил ребенка, – проворчала Галя, доставая что-то на стол.
Колян принялся горстями доставать из кармана деньги и выкладывать их на стол. Нищие потянулись к столу как завороженные. Глаза их возбужденно горели.
– Ух ты, доллары, – с уважением заметил Сема.
Колян начал громко пересчитывать.
– Десять, пятьдесят, сто… Это что? Десять долларов… Двадцать… Ух ты! Итого… Полторы тыщи! За день! Браво!
Нищие зааплодировали.
– Я ж говорил тебе, Аркашка, научишься зарабатывать, – сказал Серега.
Колян обернулся к Сереге:
– Это ты, Серега, откопал его? Молодец! Молодец, Аркашка! Этак мы тут все озолотимся благодаря тебе. Говори, чего хочешь? Надо отметить твою первую зарплату.
– Можно, да?… Ну, тогда давайте торт купим. Настоящий! Можно?
– Можно! – широко улыбнулся Колян.
– А еще… – робко сказал Аркаша. – Вот ему, – он кивнул в сторону Юрчика, – купите хорошую игрушку. Чего он все с этой… – мальчик указал на рваного плюшевого мишку.
Галя поцеловала Аркашу в лоб:
– Спасибо! Хороший ты мой.
– Ну, игрушку так игрушку… – нетерпеливо махнул Колян. – Идемте!
Как весело было ходить мимо ларьков, рассматривать разные вкусные вещи и игрушки, и не просто рассматривать, как луну, которую все равно не достанешь, а знать, что любое из этих манящих и прежде не доступных сокровищ может стать твоим! Галя подносила Юрчика к застекленным витринам и возбужденно приговаривала:
– Смотри, сыночка, какая ляля! Хочешь такую?
Юрчик таращил глазенки и издавал разные смешные и милые звуки, в зависимости от того, что привлекало его внимание. Если машинка, то «би-би», если собачка, то «гав-гав».
Наконец ему выбрали настоящий грузовик, а остальным – роскошный торт, колбасу для бутербродов, мужчинам – водку, детям – лимонад.
И вот наступил торжественный момент, когда вся компания собралась вокруг стола.
– Ух ты, какой торт! – прошептал Сема. – Я такой в жизни не ел!
– Мне такой однажды во сне приснился… – подхватил Денис. – Только этот еще лучше!
– Ну, – Колян поднял стакан, – за тебя, Аркадий! За твой талант!
Взрослые залпом выпили водку, ребята – лимонад. Тут Эдик ворчливо заметил:
– Что-то хорошо жить начали, а? Каждый день – праздник.
– А ты что предлагаешь – на черный день отложить? – отозвалась баба Шура.
– Да нет, просто расслабляться нельзя.
– Почему же нельзя? Нас что – кто-то что-то заставляет? Хотим – и расслабляемся. В конце концов, сегодня живем, а завтра – нет, – возразил Колян.
– Эт точно, – поддержал его дядя Вова. – Надо жить одним днем. Прошел день – и ладно.
– А сегодня хорошо прошел! – усмехнулся в усы дед Иван.
Аркаша засыпал под тихий разговор Коляна, Эдика и Галины. Они держали в руках пластиковые стаканы с водкой, периодически доливали из бутылки, бесшумно чокались.
– Эх, мужики, хорошо сидим! – мечтательно произнесла Галя заплетающимся языком.
– Эт точно! – подхватил Колян. – Вот скажите – много ли человеку надо для счастья? День прошел – и слава богу! И есть у нас крыша над головой, и есть хлеб на столе. А что, думаете, мы были бы более счастливы, если бы были богаты, если бы сидели на каком-нибудь мягком диване, в каких-нибудь дорогих тряпках и жрали бы водку не из пластиковых стаканчиков, а их хрусталя? Что, в хрустале во