— А где сам мальчик-то? — спросил я, втайне надеясь, что Лиля, увлеченная детективом, не вникает в суть наших разговоров.
— Его воспитывает ее сестра, она одинокая.
Ситуация приобретала новые оттенки. Надо было срочно решать, кому отдавать предпочтение в списке подозреваемых: Марине Целяевой или Регине Голетиани. Если бы сил было побольше, вопрос бы так не стоял, отрабатывали бы сразу обеих. Но с силами в нашем стане была некоторая напряженка, рассчитывать можно было только на Сергея Лисицына и двух его напарников, которые все вместе тянули на семьдесят пять процентов одного хорошего сыщика, не больше. Но уж удить рыбу — так удить, решил я, забрасывая леску во второй раз.
— А разве больше никому из претенденток деньги не нужны? Почему именно Регина?
— Ох, Владик, ну что ты спрашиваешь! Конечно, деньги нужны всем. Но Регине — в первую очередь. Этой пеструшке Целяевой, например, спонсоры снимают отдельный «люкс», точно такой же, как у Казальской. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что она подружка кого-то из спонсоров. Так если у человека хватает свободных денег, чтобы организовать кинофестиваль и добиться, чтобы его бездарную знакомую статистку включили в список номинантов, то станет ли эта статистка мараться? У нее и так все есть благодаря покровителю. Она может просто попросить у него эти пятьдесят тысяч и не знать головной боли. Разве нет?
— Может быть. А другие? У них тоже богатые покровители?
Мы старательно избегали в присутствии Лили таких слов, как «любовник», «любовница», заменяя их на эвфемизмы «покровитель» и «подруга».
— У блондиночки — наверняка, у нее в покровителях ходит все одетое в штаны население Москвы. А Сауле — нищая, это я точно знаю. У нее же родители в Казахстане, отец — казах, а мать — русская. Когда начались гонения на русских, мать выгнали с работы. А она, знаешь, кем была?
— Не знаю. Кем?
— Проректором крупнейшего технического вуза Казахстана. И она всегда стеной стояла, чтобы в институт принимали только тех, кто действительно знает предметы и сдает экзамены. Конечно, в прежние времена была обязательная квота национальных кадров, за этим партия следила, а года с восемьдесят шестого, как начали играть в равенство и демократию, мать Сауле твердой рукой все спецсписки разорвала на глазах у изумленной публики. И сама лично сидела на всех вступительных экзаменах по физике и математике. Представляешь, сколько яблочно-мандариновых королей послали своих чадушек поступать в этот институт и получили фигу под нос? Они же заплатили всем, кому надо: секретарю приемной комиссии, преподавателям, принимающим экзамен, — ну всем. Кроме проректора, которая взяток не брала. Так длилось пять-шесть лет, а потом ее уволили, да мало того, сожгли квартиру в Алма-Ате. Сауле срочно пришлось перевозить родителей в Москву, искать им жилье, покупать мебель, одежду. В квартире-то все сгорело дотла. Хорошо хоть сами живы остались. Короче, она на них все свои сбережения угрохала.
— Ну вот видишь, а ты говоришь — ей деньги не нужны. Еще как нужны.
— Ты не понимаешь, — снова рассердилась Рита. — Для того, чтобы это сделать, — она сделала ударение на слове «это», — нужно кого-то нанять. Регина может себе позволить заплатить десять тысяч, чтобы получить пятьдесят. Понимаешь? А у Сауле нет таких денег. Она иногда вынуждена ходить в зашитых колготках, вместо того чтобы купить новые.
— Но ведь не обязательно нанимать, — возразил я. — У каждой женщины есть хоть один друг, который может сделать это для нее бесплатно. Может быть, ты могла бы подумать и вспомнить, есть ли такие бескорыстные друзья у Регины и Сауле? А может быть, и у остальных двух актрис. А, Рита?
— Зачем тебе? — Она подозрительно уставилась на меня. — Ты же не на работе. Опять хочешь влезть не в свое дело?
Иногда Рита совершенно забывала о том, что мы уже три года в разводе, и вела себя как собственница-жена. Меня это ужасно забавляло.
— Тренирую мозги, — ответил я ей. — А вдруг мне удастся, сидя на пляжном полотенце и не поднимая задницы, сделать то, что не смогли сделать местные официальные органы? Так все-таки, Рита, можешь ты мне назвать таких друзей?
— Вряд ли. — Она покачала головой. — У Сауле их, пожалуй, нет. Она, знаешь ли, не по этой части. По-моему, она до сих пор девица. Если только сама все сделала… У блондиночки наверняка полно знакомых с темным прошлым, которые могли бы это сделать просто ради развлечения. Да, ты, наверное, прав, у нее такой круг знакомых, что там можно найти подходящие личности, которые и денег не потребуют.
На этот раз на крючок не попалось ничего. Ритины рассуждения были в целом верными, но ужасно неконкретными. Единственное, чего удалось добиться, это исключения из списка Сауле Ибрайбековой. Оставались трое.
Марина Целяева, у которой не было ни единого шанса на первое место, пока жива хоть одна из претенденток на премию, но у которой был, по-видимому, очень богатый дружок, и дружок этот смерть как хотел иметь в любовницах кинозвезду.
Екатерина Иванникова, не лишенная дарования и привыкшая всего в жизни добиваться при помощи секса, преимущественно орального.
И Регина Голетиани, которая вынуждена была самостоятельно содержать своего внебрачного сына, которого ревнивый муж отлучил от семьи.
Ну что ж, трое — это уже легче, можно дышать. Трое — не пятьдесят и уж тем более не сотня. Глядишь, и справимся.
— Дима, вы — чудо, — сказала она. — Я ваша должница.
К тому времени, как мы собрались выходить из дома, стало заметно прохладнее, поднялся небольшой ветерок. Наша хозяйка Вера Ильинична вдруг засуетилась, кинулась закрывать все окна и снимать с веревок выстиранное белье.
— Ураган будет, — озабоченно проговорила она, глядя на небо и поспешно убирая с большого стола под навесом тарелки и хлебницу. — Вы далеко-то не уходите.
— Да мы в гости идем, Вера Ильинична, вы не беспокойтесь, — беззаботно ответил я.
Ну в самом деле, какой еще ураган? Ну похолодало чуток, но небо-то совершенно безоблачное, солнце уже садится, через полчаса начнет темнеть, оттого и прохлада.
Мы не спеша прошли через центр города и снова оказались в районе индивидуальной застройки, где улицы были такими же немощеными, тихими и зелеными, как наша Первомайская. Судя по бумажке, на которой Сергей нарисовал схему дороги от нашего дома до его улицы, идти нам оставалось метров триста.
Ураган начался так внезапно, что я даже не успел этого понять. Просто налетел ветер, и идущий в нескольких метрах впереди нас пожилой мужчина с газетой под мышкой вдруг поднял обе руки и схватился за забор дома, мимо которого проходил. Газета упала на землю, ветер тут же подхватил ее, начал трепать и понес прямо нам под ноги. Выпавшие из газеты белые тетрадные листочки испуганно закружились в воздухе. Я видел, что старик судорожно вцепился в забор и растерянно оглядывается в поисках своей газеты.
— Лиля, ну-ка помоги дедушке, — сказал я, показывая на летящую в нашу сторону газету и выпавшие из нее бумажки.
Лиля послушно подняла и газету, и белые листочки и подбежала к старику. Ветер стих так же мгновенно, как и налетел.
— Спасибо, деточка.
Голос у старика оказался мощным и густым. На мгновение мне стало смешно, что обладатель столь сильного баса испугался одного порыва ветра настолько, что ухватился обеими руками за забор. Но уже в следующую секунду мой смех как рукой сняло. Новый порыв ветра оказался куда серьезнее предыдущего. Я крепко взял за руку Лилю и скомандовал:
— Девочки, прибавили шагу. Похоже, это и в самом деле ураган. Надо быстренько добежать до во-он того дома.
Мы припустили что было сил. Татьяна, к моему удивлению, бегала тяжело, но довольно быстро, я не ожидал от нее такой скорости, Лиля же, в жизни не пробежавшая больше трех метров, здорово отставала, и мне приходилось тащить ее за руку. Облако пыли неслось прямо нам навстречу.
— Девочки, закрыть глаза! — едва успел крикнуть я, как почувствовал, что песок забился мне в нос и осел на зубах.
Пару метров мы пробежали с закрытыми глазами. Облако унеслось дальше, а впереди я увидел, как открылась калитка в заборе и появился Сережа Лисицын с плащ-палаткой в руках.
— Скорее! — крикнул он. — Сейчас как польет!
Он оказался прав. Первые капли упали на нас, когда до заветной калитки оставалось метров двадцать. Сергей бежал нам навстречу, но хляби небесные разверзлись раньше, чем он успел набросить на Татьяну и Лилю плащ-палатку. Одна секунда — и мы были мокрыми насквозь. Хохоча и отфыркиваясь, мы ввалились в теплый и безопасный дом. Вода текла с нас ручьем.
Сережина мама Антонина Прокофьевна, совсем еще молодая женщина, тут же отправила нас сушиться и переодеваться: Татьяну и Лилю — в комнату к Ларисе, Сережиной сестре, а меня — в ванную. Натягивая на себя чью-то сухую майку и голубые джинсы, я прикидывал, насколько смешон буду в таком виде. При моем росте брюки наверняка окажутся мне коротки. Так и получилось, зато майка вовсе не была тесна в плечах, как я ожидал. Видимо, она принадлежала не Сереже, а его отцу, которого я еще не видел. И еще я насмешливо подумал о том, во что же тоненькая Лариса переоденет полную крупную Татьяну? А маленькую Лилю?
Когда через десять минут мы собрались за нарядно накрытым столом, я ахнул. Татьяна была в черном просторном платье с множеством драпировочных складок, которые красиво ниспадали с ее пышной груди и полностью скрывали грузные бедра. Зато тонкие изящные щиколотки были открыты, и создавалось впечатление, что вся она под этим красивым переливающимся платьем такая же тонкая и изящная, с осиной талией и большим бюстом. Я точно знал, что это не так, но иллюзия была столь полной, что я на какое-то мгновение поверил. Татьяна распустила свои платиновые волосы, которые до того были собраны в строгий пучок, чтобы они просохли, и стала походить на оперную певицу, вышедшую на сцену в концертном платье. Впрочем, оказалось, я был недалек от истины. Платье действительно было концертным. Оно, как выяснилось, принадлежало Антонине Прокофьевне, виолончелистке симфонического оркестра местного оперного театра. Сестра Сергея Лариса тоже работала в этом театре и в этом же оркестре, но играла, в отличие от матери, на скрипке. Лилю она одела в свою длинную майку, по-моему, это называется майка-платье, в общем, Лиле это оказалось ниже колен, но зато было теплым и сухим.