ечь, если мои домашние до сих пор в себя прийти не могут от изумления, что сама Татьяна Григорьевна Томилина у них в гостях была.
— Между прочим, если уж Татьяна Григорьевна, то никак не Томилина, — засмеялась Таня. — Следователь Татьяна Григорьевна носит фамилию Образцова, а Томилина — это псевдоним. У Татьяны Томилиной отчества нет.
Если бы я в это утро сохранял способность веселиться, то несомненно расхохотался бы, глядя на Сережино вытянутое лицо. Он, по-моему, даже дар речи потерял на какое-то время.
— То есть… Вы хотите сказать… — бормотал он. — Ваша фамилия Образцова? Татьяна Образцова?
— Ну да. А чего вы так переполошились?
Тут я почувствовал некоторое неудобство. В памяти зашевелилось какое-то смутное воспоминание. Где-то я уже слышал это имя — Татьяна Образцова. Но где? Однако у Лисицына память оказалась более быстрой и услужливой.
— Так это вы добились осуждения самого Алояна? Я читал вашу статью в Бюллетене следственного комитета. И в Бюллетене Главного информационного центра тоже…
И тут я вспомнил. Черт побери, ну конечно, обвинительное заключение по Алояну. Об этого Алояна зубы пообломали многие сыщики и следователи, дважды его предавали суду, и дважды он выходил из зала судебного заседания с гордо поднятой головой и оправдательным приговором под мышкой. У него были самые лучшие адвокаты, из тех, что в свое время защищали несчастных гэкачепистов, а после октября 1993-го — защитников «Белого дома». Он давал миллионные долларовые взятки, он откупался от всех и вся. Сначала Алояна пытались прижать к стенке для порядка, потом — из сыщицко-следственного азарта, а потом махнули на него рукой, решив, что собственное здоровье дороже. Великий Ашот Мушегович успокоился и продолжал проворачивать свои махинации, но, оказывается, кому-то его деятельность еще была интересна. Этим «кто-то» была следователь Петербургского ГУВД Татьяна Образцова, которая, не испрашивая ничьих санкций и никого не ставя в известность, связалась с рядом зарубежных фирм и получила данные, позволившие доказать достаточно фактов, чтобы в третий раз отдать Алояна под суд. На этот раз — успешно.
— Я дружу со своими бывшими мужьями, — весело сказала Таня. — Иногда это бывает очень полезно.
Я понял, что она получила информацию по Алояну из рук своего первого мужа, который уехал за границу. И тут же в голове у меня прояснилось. Конечно же, она звонила ему из дома, тратила на международные переговоры кучу денег, которые ей никто не возместил, но зато вся ее деятельность прошла мимо глаз руководства, и утечка информации к Алояну была таким простеньким образом предотвращена.
— Ты не разорилась на этом деле? — спросил я, имея в виду безразмерные счета с телефонной станции.
— Разорилась, — призналась она. — Зато кайф поймала. Ведь в чем вся прелесть-то? Толстая, неуклюжая баба — и предъявляет обвинение самому Алояну. Надо было видеть его рожу у меня в кабинете!
— Татьяна, прекрати! — взорвался я. — Еще раз услышу, как ты себя обзываешь — и…
— И что? — с любопытством спросила она. — Что ты со мной сделаешь?
— Я еще не решил. Придумаю тебе какое-нибудь наказание, — пошутил я.
В ее глазах плясали чертики, и я сообразил, что наша перепалка зашла слишком далеко, чтобы стать достоянием ушей Сережи Лисицына и моей дочери.
Сергей выложил из своей большой спортивной сумки видеоприставку с кассетой, забрал принесенную Татьяной папку с материалами об апрельском пожаре и распрощался с нами до вечера. Ирочка как доверенное лицо хозяев (она постоянно совещалась с Верой Ильиничной по поводу приготовления разных экзотических блюд) пошла клянчить телевизор. Мы решили первым делом посмотреть кассету Вернигоры, а потом разойтись: Ирочка — на базар, Таня — к соседке Николая Федоровича, а мы с Лилей — на пляж.
Ирочкина дипломатическая миссия завершилась успешно, и уже через десять минут мы все втроем сидели в одной из комнат первого этажа и смотрели видеозапись. Сережа оказался прав, в глаза ничего не бросалось. Чествование ветеранов в связи с 50-летием Победы. Клуб «Патриот» — бывший Дворец пионеров и школьников, где ныне ветераны-отставники занимались с подрастающим поколением патриотическим воспитанием и вели с благословения местного военкомата всякие военно-прикладные кружки. Соревнования по военно-прикладным видам спорта, награждение победителей. На трибуне — ветераны. И все в таком же духе. И зачем Ольге Доренко нужно было забирать эту кассету?
Выключив телевизор, мы пришли к неутешительному выводу, что шли в неверном направлении. Кассета была сама по себе, и никакого отношения к убийствам двух ведущих актрис она не имела.
Уходя на пляж, мы пообещали Ирочке вернуться к обеду, чтобы потом всем вместе пойти к гостинице посмотреть на встречу ярчайшей звезды экрана Олега Юшкевича. Татьяна дошла вместе с нами до набережной и отправилась к соседке Вернигоры.
Растянувшись на горячем песке и подставив спину обжигающим солнечным лучам, я впал в ленивую дремоту, думая о том, как хорошо все-таки находиться в отпуске, и даже не подозревая, что отпуск мой уже закончился. Правда, мне суждено было еще два-три часа пробыть в блаженном неведении…
Рита появилась на пляже в ту минуту, когда мы уже начали было собираться, чтобы возвращаться домой на обед. Лицо ее было перекошено яростью.
— Ребенка бы постыдился! — зло выкрикнула она, швыряя в меня каким-то конвертом.
Я с любопытством открыл конверт и похолодел. Внутри лежали фотографии, на которых были мы с Таней. В саду. Вот это номер!
Я осторожно покосился на Лилю. Она, казалось, не проявляла ни малейшего интереса к происходящему, но все равно я почел за благо объясняться с ее матерью где-нибудь в сторонке. Решительно схватив Риту за руку, я отвел ее к каменному парапету, отделявшему пляж от набережной.
— Откуда это у тебя? — требовательно спросил я.
— Это я должна задавать тебе вопросы. Ты что себе позволяешь, Стасов? Ты трахаешься со своей толстой коровой прямо на глазах у ребенка? То-то я удивилась, что ты наконец соизволил поехать на юг, когда я тебя об этом попросила. А ты, оказывается, любовницу сюда привез! Мерзавец! Да как ты посмел?!
— Тихо, Рита, тихо, успокойся. Ты не забыла, что мы с тобой в разводе? Я же не устраиваю тебе сцен за то, что ты приехала сюда с Рудиным. Вся Москва знает, что он — твой хахаль. Чего ты взбесилась?
— При чем тут Борис? Я, по крайней мере, не привожу его домой на глазах у Лили. А ты…
— Это тоже было не на глазах у Лили, можешь не беспокоиться. Скажи лучше, откуда у тебя эти фотографии?
— Да какая разница откуда? Главное — ты безнравственный, распущенный тип, тебе нельзя было доверять ребенка.
— Почему? — Я пожал плечами. — Что безнравственного ты в этом видишь? Наша дочь, между прочим, давно уже знает, откуда дети берутся, и читает взрослые книжки. И, кстати, прекрасно понимает, что ее родители в разводе. Не драматизируй, пожалуйста. Я прошу тебя членораздельно мне объяснить, откуда у тебя эти фотографии.
— Не собираюсь я ничего тебе объяснять!
Я начал раздражаться. Иногда ее тупое упрямство было невозможно пробить, но сейчас сделать это было необходимо.
— Рита, ну возьми же себя в руки. Мне важно понять, кто дал тебе эти фотографии и зачем. Это может быть связано с расследованием убийств.
— Каким образом?
Она недоверчиво посмотрела на меня, все еще пылая остатками праведного гнева, но уже начиная перестраивать мозги в другом направлении. Да, у Риты Мезенцевой масса недостатков, но одно несомненно — она умеет быстро переключаться. Впрочем, об этом я, кажется, уже упоминал.
— Ну вот, смотри. Вчера ты предложила мне заключить контракт с Рудиным и немедленно заняться расследованием убийств Ольги и Люси. Верно?
— Верно.
— А сегодня тебе приносят фотографии, которые должны спровоцировать между нами скандал. В результате этого скандала я немедленно уезжаю из города вместе со своей любовницей. Верно?
— А кто тебя знает? — рассудительно заметила Рита. — Может, и не верно. Может, ты и не уедешь.
— Даже если и не уеду, то к гостинице близко не подойду, потому что не захочу встречаться с тобой. Ну как, похоже?
— Похоже, — неохотно согласилась она.
— А теперь смотри, что получается. Все твои друзья из киношного окружения прекрасно знают, что мы с тобой в разводе и такими фотографиями скандал спровоцировать невозможно. Мы с тобой — люди свободные. Значит, что?
— Что? — послушно повторила Рита.
— Значит, тот, кто хочет помешать мне работать на твоего любимого Рудина, не из вашей компании. Он чужой, понимаешь? Он знает, что я — отец Лили, а ты — ее мать и мы одновременно находимся в этом городе. Ему и в голову не приходит, что мы не муж и жена. Поэтому мне важно понять, кто этот человек. Или эти люди. Так что давай все сначала: откуда у тебя фотографии?
Она неопределенно мотнула головой.
— Не знаю. Подбросили.
— Как это подбросили?
— А вот так. Подсунули под дверь номера.
— Когда?
Рита смешалась и залилась краской. Мне стало смешно.
— Подсунули в твой номер? Или к Рудину?
— В мой.
— А ночевала ты у Бориса?
— Да, — с вызовом произнесла она и уставилась на меня своими шоколадными глазами.
— И когда утром пришла к себе, обнаружила конверт?
— Да.
— В котором часу это было?
— Ну… Где-то в одиннадцать…
— Ритка, не ври, — строго сказал я.
— Ну… Наверное, в начале второго.
— Долгонько вы спите после любовных утех, — ехидно усмехнулся я.
— При чем тут утехи, — снова разозлилась она. — Ты же знаешь, тусовка идет почти до рассвета. Мы же ложимся чуть не в семь утра.
— Ну да, ну да, — покивал я. — И ты ни у кого не спрашивала, может, кто-то видел, как тебе конверт под дверь подпихивали?
— Не спрашивала. Я как посмотрела на снимки, так…
— Ладно, все понятно.
Я взглянул на часы. Без десяти четыре. Конечно, Рита ни у кого ни о чем не спрашивала. Она в начале второго увидела конверт, и полутора часов ей едва хватило на то, чтобы принять душ, переодеться, позавтракать и примчаться сюда выяснять со мной отношения.