Теперь я смотрел на бородатого социолога совсем другими глазами. Меня сбила с толку его седина, а оказалось, что он моложе меня на четыре года.
— Получается, что борьба за приз идет не только среди актрис, но и среди актеров, — задумчиво сказал я. — Никакого другого объяснения этим трем смертям я дать не могу. Но в то же время понимаю, что так не бывает. Одна актриса ради получения большой премии может пойти на убийство конкуренток, но чтобы на том же самом фестивале точно такой же план начал осуществлять и мужчина-актер — это уж извините. Совпадения, конечно, бывают, но не такие.
— Значит, эти три случая нужно разбить на две группы. Две смерти женщин связаны с поисками кассеты, а убийство Юшкевича — с борьбой за приз.
— Да, так уже лучше, — согласился я. — Или наоборот: убийства актрис связаны с призом, а Юшкевича убили вообще по причине, не имеющей отношения к кинематографу и к фестивалю. Ревность, любовь, месть и так далее.
— Тогда у тебя «провисает» кассета, — рассудительно заметил Юрий.
— Ты знаешь, мне кажется, она вообще тут ни при чем. Ее и Сережа Лисицын смотрел, и мы с девочками, и ничего там не увидели.
— Но там обязательно должно что-то быть.
— Почему?
— Потому что из того, что ты мне рассказал, явно следует, что старик Вернигора умер, прочитав в газете об убийстве Ольги Доренко, которой он накануне, буквально за несколько часов до убийства, дал кассету. Зачем он это сделал? И почему так остро отреагировал на ее смерть? Значит, у него были все основания полагать, что Доренко убили из-за кассеты, и он чувствовал себя виноватым. Ни при каких других условиях у него не случился бы инфаркт. А коль он думал, что Доренко могли убить из-за его кассеты, стало быть, на ней непременно что-то есть. Должно быть.
— Но мы смотрели, Юра. Мы очень внимательно смотрели. Нет там ничего. Собрания ветеранов и работа клуба «Патриот». Работа кружков, соревнования. Больше ничего.
— Жаль, что ты отдал кассету. Я бы тоже посмотрел. Четыре пары глаз — это, конечно, хорошо, но и пятая не помешает.
И тут я спохватился.
— Слушай, а кассету-то я как раз и не отдал. Она до сих пор у меня в сумке валяется. Только «видака» нету.
— Не проблема, — тут же откликнулся он. — У моих хозяев есть.
Мы подошли к нашей калитке, и тут же нам навстречу бросилась наша хозяйка Вера Ильинична. Вид у нее был встревоженный и виноватый.
— Ой, девочки, вы, когда уходили, свою дверь запирали?
Так. Начинается. Вернее, продолжается. Мой парень со стеклянным барабаном явно перестарался, доставая несчастливые билетики. Видно, решил пойти на рекорд.
— Конечно, запирали, — ответила Ирочка. — А что случилось?
— Да нас с Григорием Филипповичем дома не было, а пришли — я смотрю, у вас дверь нараспашку. Я подумала, вы уже вернулись, а вас что-то не видно, и голосов не слыхать. Я к вам поднялась, а вас нет никого. Вот боюсь, не обокрали бы. Я ж ваших вещей не знаю, вы посмотрите скорее, все ли на месте. А то милицию вызовем.
Ирочка опрометью бросилась вверх по лестнице, следом за ней поспешила Татьяна. Мы с Мазаевым присели во дворе за стол, ожидая их возвращения. Девушки спустились вниз почти сразу, и лица у них были убитые.
— Пропал Танин компьютер, — сообщила Ира, едва сдерживая слезы.
Татьяна молча села за стол рядом с нами и взяла из моей пачки сигарету. До этого я ни разу не видел, чтобы она курила. Губы у нее побелели, руки тряслись. Еще бы — полторы тысячи долларов отправились псу под хвост, и наполовину написанная книга последовала туда же. Ирочка горько плакала на широком плече Юры Мазаева, а Таня, которая владела собой гораздо лучше, молча курила, но по судорожным глубоким затяжкам я видел, что она очень сильно расстроена. Обычно я как-то нахожу слова утешения, которые говорю потерпевшим, но тут я так и не придумал, что ей сказать. Она — следователь и знает все эти слова лучше меня. И точно так же знает, что цена этим словам невелика. Если убийства у нас еще худо-бедно кое-как раскрываются, то кражи — очень редко. Примерно двадцать процентов, одна из пяти. А учитывая сегодняшний решительный настрой моего крылатого «билетмейстера», я мог бы голову дать на отсечение, что кража Таниного компьютера попадет в оставшиеся восемьдесят процентов.
Татьяна затушила сигарету и глубоко перевела дыхание. Я понял, что она с трудом сдерживается, чтобы не расплакаться.
— Хорошо, что я все материалы Сереже утром вернула, — сказала она дрожащим голосом. — Как чувствовала.
Вера Ильинична, причитая и охая, набирала телефон милиции, но там все время было занято.
— Бросьте, Вера Ильинична, не надо никуда звонить, — сказала Таня уже более уверенным тоном. — Им сейчас не до нас, у них на фестивале еще одно убийство произошло.
— Но как же, Танечка, ведь вещь пропала… Такие деньги… — лепетала хозяйка, хотя на лице ее явственно проступало облегчение.
Конечно, ее можно понять. Вызывать милицию на ночь глядя — обеспечить себе бессонницу до утра. А потом вся улица будет знать, что в доме номер восемь квартирантку обокрали, стало быть, хозяева ненадежные и замки плохие. Зачем ей такая репутация? Сезон-то в самом разгаре.
— Бог с ними, с деньгами, новые заработаю, — махнула рукой Таня. — Повесть только жалко. Там уже страниц двести было написано. Но это, наверное, судьба, да, Дима? Помнишь, мы говорили с тобой о том, что свою следующую вещь я напишу об убийствах на кинофестивале, после того, как закончу про пожар в Летнем театре. Стало быть, про пожар повести не будет. Зато можно прямо сейчас начинать работать над новой вещью. По горячим следам.
Она вымученно улыбнулась мне. Я воровато огляделся и, убедившись, что Лили поблизости нет, обнял ее и поцеловал в висок.
— А где Лиля? — тут же спросила Татьяна, словно угадав мои мысли.
— Наверху, в комнате. Читает, наверное.
Мне пришло в голову, что, если бы я не взял Лилю с собой в гостиницу, вор наткнулся бы на нее, оставшуюся одну в пустом доме. При мысли о том, что могло бы произойти дальше, я похолодел. В лучшем случае, у ребенка был бы нервный срыв от пережитого страха. А про худший я предпочитал не думать. Я слишком хорошо знал, как часто преступления, задумывавшиеся как кражи, перерастают из-за появления свидетелей в грабежи, разбои, а то и убийства.
Ирочка продолжала всхлипывать, уткнувшись в грудь Мазаеву, и я понимал, что она оплакивает не только компьютер, но и недописанную повесть. Татьяна говорила, что за авторский лист ей платят в издательстве двести долларов. Повесть на пятнадцать авторских листов, то есть на триста шестьдесят страниц, принесла бы им три тысячи долларов. А это — еще три квадратных метра Ирочкиной квартиры. Может быть, кому-то эти три квадратных метра покажутся смешными, но только не Ирочке, которая добровольно принесла себя в жертву любимому брату и его жене и которая теперь терпеливо складывает эти смешные метры, дожидаясь, пока они не вырастут до размеров отдельной квартиры. В конце концов, три квадратных метра — это ванная. Или три встроенных шкафа, что тоже немаловажно.
Наконец Ирочка проплакалась и вспомнила об ужине. Я уже перестал стесняться и воспринимал ее приглашение разделить трапезу как нечто само собой разумеющееся, тем более что она с не меньшим энтузиазмом приглашала к столу и Юрия. Просто нужно будет покупать какие-нибудь продукты и отдавать в общий котел, чтобы не быть нахлебником. Вера Ильинична, страдая комплексом вины за несбереженное имущество квартирантки, стала предлагать какие-то разносолы и маринады из собственных запасов, но Ирочка поблагодарила и гордо отказалась, сославшись на сложившийся режим питания, в котором нет места соленому и острому. Тогда несчастная Вера Ильинична принесла из своих запасников бутылку коньяку и с решительным видом поставила на стол.
— Вот, выпейте для расслабления, чтобы не плакать.
Коньяк был благосклонно принят. Ира вместе с Татьяной пошла на кухню готовить ужин, а Мазаев взял кассету Вернигоры и ушел к себе смотреть запись. Мне ничего не оставалось, как подняться наверх, в свою комнату. Лиля, конечно же, читала, и конечно же, лежа на спине. Впрочем, присмотревшись, я увидел, что глаза ее закрыты, хотя ручки крепко сжимали книжку. Спит, что ли?
— Лиля, ты спишь? — спросил я едва слышным шепотом. Если спит, то не проснется.
Она моментально открыла глаза.
— Нет, папа. Я просто думаю.
— О чем?
— Так. О всяком разном. Я есть хочу. А мы сегодня ничего на ужин не покупали. Опять в ресторан пойдем?
— Скоро тетя Ира нас покормит. Потерпи немножко.
Лиля перевернулась на живот и уткнулась в любовный роман, а я растянулся на своей кровати и стал думать о Татьяне, о ее недописанной книге и украденном компьютере. Больше всего на свете мне хотелось сейчас пойти к ней и сказать: «Таня, выходи за меня замуж. А в качестве свадебного подарка я куплю тебе новый ноут-бук. Только не расстраивайся, пожалуйста». Где взять для этого полторы тысячи долларов, я не знал, но сказать ужасно хотелось. И не только сказать, но и сделать. Вот ведь в чем незадача…
Кажется, я задремал, потому что, когда снизу раздался Ирочкин голосок: «Владик, Лиля, идите к столу!», я вздрогнул и очнулся.
Ни смерть российской кинозвезды, ни кража компьютера не повлияли на красоту и изобильность Ирочкиных кулинарных изысков. В центре стола торжественно возвышалась бутылка коньяка в окружении чего-то неведомого, но разноцветного. Ради такого случая Вера Ильинична пожертвовала даже рюмки — не глушить же драгоценный напиток стаканами.
Когда мы с Лилей спустились вниз, за столом сидела одна Татьяна.
— А где народ? — спросил я, усаживаясь рядом и украдкой касаясь ее округлой коленки.
— Ира пошла за Мазаевым, сейчас они подойдут.
Я покосился на окно соседнего дома, которое хорошо просматривалось с моего места. Света в окне не было.
— По-моему, можно начинать без них, — усмехнулся я. — Если они и подойдут, то не сейчас.