– Попомни, Агния: вырастишь еще одного угрюмого кержака. Наломает он тебе шею.
Демид поглядывал на Агнию от старой пихты. Стоял во весь рост, прямой и высокий, белоголовый, с черным кружком на глазу, в теплом бушлате и болотных сапогах, и о чем-то думал. Может, осуждал Агнию? Смеялся над ее материнской слабостью? Пусть смеется! Он ведь не растил детей, да еще от разных отцов на глазах у всей деревни.
Но Демид совсем не о том думал. Агния, вот она рядышком. Подойти разве, поговорить? Плевать на Андрюшку. Надо бы ей сказать, Агнии, что он, Демид, совсем не тот, каким был когда-то. «Внутри у меня, кажется, все перегорело и потухло. Не могу я теперь навязываться к ней на шею. Огня из воды не высечешь. И ей нелегко будет со мной, и мне невесело. Так и сказать надо». И вдруг, так не ко времени, вспомнил распахнутые глаза Анисьи. Знал: не для него горит Уголек, и все-таки радостно, что на земле живет Уголек. «Эта Анисья теперь для меня как заноза в сердце. С ума сошел!..»
Если бы Агния знала, о чем думал Демид!..
Легла ночь. Волглая и мягкая, духмяная, настоянная на таежной растительности. Низина наполнилась пойменной сыростью. Дым от костра не поднимался вверх, а стлался по земле.
Потрескивали еловые сучья. Агния глядела на раскаленные головни и никак не могла отогреться. Что-то знобило ее, точно она искупалась в ледяной воде. И сердцу больно, будто оно предчувствует беду. Вот он, в десяти шагах Демид; но Агнии холодно от такой близости. «Он меня совсем не замечает. И тогда в конторе, и потом на совещании, и на обсуждении маршрутов разведки сколько раз встречались и будто не видели друг друга. Может, он подумал, что я сторонюсь его? Хоть бы нам поговорить!»
Но как поговоришь, когда рядом недремлющий Андрюшка? Вот он беспрестанно подкладывает в огонь сухостойник. Оранжевые языки пламени жгут тьму. Чернеют конусы высоченных елей. Невдалеке фыркают лошади.
– В тайге еще много снегу, – бормочет Андрюшка.
Да, конечно, чем дальше заедут в тайгу, тем больше будет снега. Лошадей придется кормить овсом и прошлогодними вытаявшими травами.
Агния видела, как Демид забрался в спальный мешок и улегся рядом с Аркашкой.
«Вот и поговорили! – ворохнулась горькая мысль, оседая тяжестью в ноющем сердце. – Он таким не был. Совсем, совсем другим стал!.. – И легла на мягкую постель из пахучих пихтовых веток. – Завтра он повернет к Жулдету, а я к пасеке. Так и разъедемся. Навсегда, может».
Обидно и горько, а что поделаешь?
Высоко-высоко мерцают звездочки. Агния смотрит на них сквозь пихтовые лапы точно так, как тогда, давно, глядела сквозь сучья старого тополя.
Костер Демида гаснет. Для Агнии по соседству только один Демид. Ни Матвея, ни Аркашки как будто нет. Есть Демид и гаснущий костер.
– Ложись спать, – говорит Агния сыну.
– Посижу еще. А вдруг волки? Задерут лошадей.
– В тайге волков нет.
– А где же они водятся?
– Всегда возле деревень. По балкам и оврагам.
Андрюшка помалкивает. Он бы хотел узнать, где и какими тропами будут ехать завтра до пасеки и до золотоносной жилы. Там откроют прииск. Вот это будет здорово! Только как бы тот угрюмый старик не прихлопнул их. «В случае чего – у нас два ружья. Я возьму трехстволку, а мать пусть с берданкой».
Андрюшка очень любит мать. Теперь никакой Демид не закрутит ей голову. И бабушка, Аксинья Романовна, наказала Андрюшке, чтоб он глаз не спускал с матери и Демида. «Оборони бог, опять срам выйдет на всю тайгу».
Нет, сраму не будет. Андрюшка – настоящий мужчина…
Чуть забрезжила сизоватая зорька и над низиной Маральего становища собрался туман, геологи оседлали лошадей.
Демид подошел к Агнии.
– Ну, теперь мы разъедемся, – начал он, глядя в землю. – Поберегись там. И не задерживайся. Возьмешь две-три пробы – и на Верхний Кижарт.
Вот он о чем беспокоится!..
– Я думала, ты что-нибудь другое скажешь.
Демид ответил твердым, спокойным взглядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Я думаю, Агния, мы останемся с тобой хорошими друзьями.
– Друзьями? – У Агнии перехватило дыхание. – Разные бывают друзья, Демид Филимоныч.
– Я понимаю, Агния. Если бы можно было все пережить заново… Знаю, виноват. Если позволишь – Полюшке буду помогать.
– Ах вот что ты надумал! – У Агнии кровь хлынула в лицо и даже уши зарделись. – Полюшке!.. Нет уж, Полюшка как-нибудь проживет без твоей помощи. А за дружбу благодарствую! Только… не нуждаюсь, – отрезала, как ножом, и ушла к Андрюшке.
Матвей и Аркаша Воробьев должны были ехать до пасеки, а потом свернуть в сторону Кипрейной и там поджидать Агнию с бородачом.
– Если что неладное окажется – двинь из двух стволов. Мы тут как тут будем. А так не покажемся, – сказал Матвей. – Пусть думает космач, что ты одна.
– Я не одна.
– Понятно! Ну, Андрей, держи ушки на макушке!
Демид поехал один в сторону Жулдетского хребта. Там он будет поджидать Матвея и Аркашку в геологическом пятом квадрате, как помечено на маршрутной карте.
До пасеки ехали торной тропой. По взгорью лошади вязли по брюхо в снегах.
Жулдет еще не успел набрать воды. По каменистому руслу бурлила ледяная суводь. Лошади фыркали и никак не шли с берега в реку. Агния взяла за повод Андрюшкиного солового и первая спустилась к реке. Андрюшка побаивался: а вдруг собьет бурное течение?
Переправились благополучно.
На берегу Жулдета показалась пасека. На обширной елани – рядками расставленные ульи с утопленными днищами.
Андрей Северьянович встретил Агнию с Андрюшкой не особенно дружелюбно. Сказал, чтоб лошадей расседлали подле омшаника, подальше от пчел. «Уж не передумал ли?» – мелькнула отрезвляющая мысль.
– Вы так и живете один? – поинтересовалась Агния, когда расседлала лошадей.
– Со пчелами живу, дева. Один сдох бы. Без родства – душа омертвеет. Слыхивала? То-то и оно.
Вот и пойми: если с пчелами он, значит – не один.
– Ждал вас через недельку-две. В тайге снега, почитай, чуть тронулись. Как одолеем ледник – ума не приложу. В избушке устроитесь или в омшанике? Смотрите, где лучше…
И пошел куда-то в тайгу. А вернулся поздним вечером. Долго грелся возле огня, решительно не обращая ни малейшего внимания на Агнию с Андрюшкой. Агния с сыном опять развели костер, и каково же было их удивление, когда на склоне горы они заметили пятно огня. Это же Матвеев огонек! Вот так спрятались. Хорошо еще что Андрей Северьянович не заметил.
Но космач узнал-таки, что Агния приехала не одна.
Когда на рассвете собирались в дорогу, он долго к чему-то принюхивался и бормотал нечто невнятное себе в бороду.
– Благослови, Господи! – перекрестился Андрей Северьянович перед дорогой, не снимая шапки, и тут же оговорился: – А в Бога я не верую. Дурман один. У меня свой бог – тайга-матушка. Молюсь, чтоб зверь не тронул.
И вдруг спросил:
– А ты что, дева, вроде сопровожатых взяла? Огонь жгли вот там. А кому жечь? Охотников поблизости нету, да и на кого охотиться в такую пору? Говори: кто там?
Агния попробовала уклониться от ответа, но Андрей Северьянович рассердился:
– Не мальчонка я, за нос не води. Доверия нету – с места не тронусь.
– В той стороне у нас геологи. У них свой маршрут, у меня свой.
– Эх-хо-хо! – покряхтел космач и пошел впереди гнедка Агнии.
«Доверия нету, вот оно какая музыка, – бормотал себе под нос Андрей Северьянович. – Опять-таки: через что я должен иметь доверие?»
Подумал и решил: заслуг для доверия не имеет.
XIV
Далеко от пасеки не уехали. Кони по пузо вязли в глубоких наметах рыхлого, крупитчатого снега. Агния с Андрюшкой вели лошадей за собой, пробираясь между сухостойными стволами старых пихт. Андрюшка еще удивился: куда ни глянешь – кругом мертвый лес.
– Хо-хо! В бурю-то в таком лесу – чистая погибель. Чуть замешкался – насмерть прихлопнет, парень.
– А почему он засох, лес-то?
– Пакость такая водится. Вредитель, значит. Жучок, иль как там прозывается, токмо чистая погибель от него. Как напал на пихтач иль кедрач – вчистую погубит. Вот оно как. Одни в жизни добро делают, а другие – погибель сеют.
Наткнулись на свежий след. Андрей Северьянович пригляделся и сказал, что здесь только что прошли две лошади с тяжелыми вьюками и двое мужчин – один в болотных сапогах, какие носят геологи и приискатели, а второй, легкий на шаг, в броднях. Потому – один все время вяз в снегу, второй – держался на насте.
– По всему: идут за Большой Становой хребет. Если не ваши люди – оборони бог заявиться туда. Сказывай, дева.
– Я же говорила: геологи идут.
– На Большую Кипрейную?
Агния подумала. Большая Кипрейная – приток Крола. Это же за Большим Становым хребтом.
– Разве мы туда идем?
– Куда еще? Туда и есть. Токмо не перевалить через Становой. Не вовремя приехали. Сказывал: не раньше большой воды. А до воды, почитай, полторы недели ждать.
– Это же далеко, Андрей Северьянович! А вы говорили – рукой подать.
– Хо-хо! Золото, дева, токмо во сне близко лежит. А так – завсегда далеко и трудно. Место там дикое, безлюдное. На сотню верст, а то и более, до прииска нет заимок и никакой холеры не проживает, окромя таежного зверя.
Впереди, со склона Малого Станового хребта, в струистом лиловом мареве плавал отрог Банского хребта. Таких Становых хребтов по тайге немало. Становой – значит главный, как бы старейшина среди гор. Есть Становой хребет на цепочке Жулдетских отрогов, Маральего перевала, Кижартского кряжа, а все они от Саян род ведут, от Саян, опоясавших каменным поясом Сибирь от Байкала до Алтая.
Со склона горы повернули в низину. Не шли, а ползли свежими следами по рыхлому, водянистому снегу.Завязь девятаяI
У каждого бывают безрадостные дни в жизни, когда небо кажется с овчинку. Другой раз так они навалятся на плечи, что дохнуть тяжело. Сидеть бы сиднем, пережидая житейскую непогодь. Иной как-то умеет перелить полынь горечи в другого: выскажется, что лежит у него на душе, ему посочувствуют, надают тысячу советов, столь же неприемлемых в жизни, как и легко все разрешающих, и – горюну легче дышать. И глаза засветятся у него веселее, в губах мелькнет притухшая улыбка, и он уже видит хотя и не близкую, но перемену к лучшему.