190. Истязатель и его жертва. Инквизитор и мученик. Распинающий и распятый: секрет взаимопонимания, секрет тайного братства, часто возникающего между ними. Взаимная зависимость друг от друга. Скрытое взаимное уважение и восхищение. Легкость, с которой они могут поменяться ролями при изменении обстоятельств.
191. «Принести личную жизнь в жертву – на алтарь святого идеала» – это значит цепляться за идеал, когда личная жизнь умерла.
200. Иными словами: со смертью души ходячий труп окончательно превращается в существо общественное.
201. «Святость долга» – судорожная попытка зацепиться за какую-то проплывающую мимо спасительную доску, до которой можно дотянуться рукой. Свойство этой доски – она почти случайна.
202. «Очищение от всякого эгоизма» – уловка эгоистического выживания, граничащая со слепым инстинктом.
* * *
Профессору А. Гидону
Университет штата Иллинойс
Чикаго, Иллинойс, США
Иерусалим, 13.8.76
Мой доктор Стренджлав!
В настоящее время я пребываю в неведении: уволен я или нет. Наш покупатель готов уплатить тебе тринадцать за недвижимость в Зихроне, клянется, что это его последняя цена, и угрожает, что откажется от сделки, если не получит положительного ответа в течение двух недель. Бедного Роберто мне почти удалось убедить, чтобы он, по своему желанию, передал мне те твои дела, которые он вел. Похоже, он уже начинает понимать, с кем имеет дело. Я же, со своей стороны, решил утереть плевок и продолжать: я не брошу тебя на произвол твоих безумств и не позволю, чтобы ты собственноручно довел себя до катастрофы. По-видимому, ты подозреваешь меня в том, что я продал тебя Сомо, но истина как раз в обратном: все мои усилия направлены на то, чтобы купить его для нас и набросить на него узду (в лице Зохара, моего зятя). А покамест, в соответствии с твоими указаниями, данными в последней телеграмме, вот тебе обзор последних новостей: выясняется, что барон де Сомо приобретает себе роскошную квартиру в восстановленном Еврейском квартале в Старом городе Иерусалима. Это, по всей видимости, сделка на льготных условиях, совершенная между ним и одним из его кузенов. В дополнение к этому, он начал брать уроки вождения и замахивается на покупку машины. Дорогой костюм у него уже есть (хотя, когда он одет в выбранную им для себя ошеломляющую вещь, я горько сожалею, что вообще посоветовал ему купить костюм). Свою организацию "Единство Израиля" он в последнее время превратил в некое разведывательное подразделение или группу охраны, обслуживающую инвестиционную компанию "Ятед" – "Первый колышек", которую основали он и Зохар Эпар в партнерстве с группой инвеститоров из ультраортодоксальных религиозных кругов при сугубо дискретной поддержке из Парижа, о которой я доложу тебе лишь после того, как получу доказательства, что ты снова обрел трезвость восприятия. Кран текущих расходов компании "Первый колышек" находится, разумеется, в надежных руках Зохара (мой святой дух присутствует при этом, сияя над ним с высоты). Партнеры – разного толка ультрарелигиозные евреи - заботятся о моральной стороне предприятия: им, скажем, так удалось повернуть дело, что налоговое управление признало их чем-то вроде сиротского приюта, а получаемые ими прибыли – пожертвованиями.
А наш Сомо играет одну из главных ролей – министра иностранных дел. Погружен в искуснейшие дипломатические игры. Плавает, словно рыба – или водоросль, – в коридорах власти. Проводит дни и ночи в обществе разных деятелей и активистов, парламентариев, генеральных директоров и генеральных секретарей. Крутится при дворе своего брата в своем небесно-голубом костюме, витийствует о любви к Израилю и его народу перед чиновниками военной администрации, проповедует стремление к Избавлению в министерстве торговли и промышленности, стимулирует родовые схватки, предшествующие приходу Мессии, в недрах израильского управления земельными ресурсами, предъявляет требования, увещевает, любезничает, сыплет библейскими стихами, обволакивает густым облаком чувства вины… Одна рука – на сердце, другой обнимает собеседника, подслащивая все библейским медом, угощая аллегорическими толкованиями Писания, сдабривая приправой сплетен, – так выбивает он разрешения и сертификаты, короче – неутомимо прокладывает пути к наступлению мессианских времен, а заодно весьма быстро наращивает свои капиталовложения.
Третью главу твоей отличной книги ты предварил эпиграфом – словами Иисуса из Назарета, который повелевает своим апостолам, чтобы были они «хитры, как змии, и наивны, как голуби». Исходя из этого предписания, Сомо уже занял бы среди апостолов главенствующее место. Вскоре, как передает мне Шломо Занд, наш добрый знакомый, Сомо собирается вылететь в Париж, воспользовавшись своим французским паспортом, и я готов держать пари, что он вернется не с пустыми руками. И в конце концов, только благодаря ему, мы – ты, Алекс, и я – получим приглашение на двоих в рай – за наше участие в деле возвращения евреям их земли.
Я пишу это в надежде, что ты своевременно подашь мне знак, а я уж не замедлю запрячь твои дремлющие наличные в колесницы этих богов. И готов отвечать за то, чтобы – с моей осторожной подачи – Сомо нынче делал для тебя все, что я сам делал для твоего отца в старые добрые времена. Обдумай все это хорошенько, мой дорогой: если твой старина Закхейм еще не окончательно заржавел, так следует положиться на его интуицию и без промедления взлететь на гребень этой новой волны. Таким образом, одним твоим миллиончиком мы сможем убить сразу трех прекрасных зайцев: впрягаем в наши дела Сомо, делаем богатым твоего Гулливера (если ты принял окончательное решение назначить его кронпринцем), а также держим в руках леди де Сомо. Ибо Занд докладывает мне, что пока Наполеон продвигается в направлении пирамид, все явственнее проступают признаки того, что наша Дезире недовольна – она начала выяснять возможность возвращения на работу в тот самый книжный магазин, где она, как ты помнишь, зарабатывала себе на жизнь в те лиходарочные два года, когда принц исчез, а лягушка еще не появилась. И, если я уловил, что у тебя на сердце, такое развитие событий нам на руку. Не хочешь ли ты, чтобы я вручил ей билет и отправил ее к тебе «экспрессом»? Или мне следует подождать, пока я не буду вполне уверен, что она окончательно созрела для этого? Не хочешь ли ты, чтобы я послал Занда разнюхать, что творится в Зихроне?
И главное, Алекс: позволишь ли ты мне продать ту развалюху, что не приносит тебе ни гроша, но жрет налоги – общие и муниципальные, и распорядиться наличными для того, чтобы вбить для тебя колышек в компании, которая называется «Первый колышек»? Пожалуйста, ответь мне телеграммой, состоящей всего из одного слова: «согласен». Не пожалеешь.
Береги себя и свои нервы. И не питай ненависти к единственному в этом мире человеку, который тебе – друг. Жду от тебя разумного ответа.
С чувством дружеской приязни и тревоги
твой обиженный Манфред
* * *
[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО РОБЕРТО ДИ МОДЕНА ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ЗАПРЕЩАЮ ВМЕШИВАТЬ ВАШЕГО ПАРТНЕРА В МОИ ДЕЛА. ПРОВЕРЬТЕ И ДОЛОЖИТЕ НЕМЕДЛЕННО – КТО ЕГО ПОКУПАТЕЛЬ. ПРОДОЛЖАЙТЕ ПЛАТИТЬ БОАЗУ.
АЛЕКСАНДР ГИДОН
* * *
Профессору Александру Гидону
Отделение политологии
Университет штата Иллинойс
Чикаго, Иллинойс, США
15.8.76
Здравствуй, Алек!
Из Зихрона я поехала в Хайфу. Острый, странный запах – дурманящая смесь сосновой смолы и лизоля – окутывал санаторий на горе Кармель. Время от времени из порта подымался вой корабельной сирены. Донеслись и стихли паровозные гудки. Над садом, пронизанным мягким светом, царила деревенская умиротворенность. Две старушки дремали на одной из скамеек, прислонившись плечом к плечу, словно два птичьих чучела. Санитар-араб, толкавший перед собой кресло-каталку с больным, замедлил шаги, когда я проходила мимо, и окинул меня жадным взглядом. С разных концов сада слышалось кваканье лягушек. В беседке, густо увитой виноградом, я, наконец, нашла твоего отца, сидящего в одиночестве у белого металлического стола. Ветер легко вздымал его седую гриву. Неухоженная толстовская борода спускалась на несвежий, в пятнах домашний халат. Сосредоточенное коричневое лицо напоминало прессованный инжир. В руках у него – чайная ложечка, а на столе перед ним – полбаночки йогурта и пирожок на тарелке. Его голубые глаза уплывали в голубизну моря. Широкое, спокойное его дыхание касалось ветки олеандра, которую он сжимал в пальцах, обмахиваясь ею, словно веером. Когда я окликнула его по имени, он соизволил обернуться и заметить меня. Неспешно, величественно поднялся со своего места и дважды мне низко поклонился. Я протянула ему букет хризантем, купленный мной на центральной автобусной станции. Он передал мне свою олеандровую ветку, прижал хризантемы к груди, с глубокомысленным видом вставил одну из них в петлю своей хламиды, а остальные – без тени раздумий – воткнул в баночку с йогуртом. Он назвал меня «мадам Ровина», видимо, принимая за известную актрису театра «Габима», поблагодарил за то, что я нашла время прийти на его похороны и даже принесла цветы.
Я положила свою ладонь на тыльную сторону его широкой руки, испещренной завораживающим узором нежно-голубых вен и покрытой коричневыми пигментными пятнами – словно ландшафт, где есть и реки, и холмы, – и спросила его о здоровье. Отец твой устремил на меня тяжелый, сверлящий взгляд, и его лицо, от которого я не могла отвести взгляд, стало хмурым. Внезапно он ухмыльнулся, словно разгадал мои нехитрые козни, но предпочел отнестись к ним снисходительно. Затем посерьезнел, насупился и потребовал, чтобы я ему ответила – можно ли простить Достоевского: как могло случиться, что этот богочеловек «способен был в продолжение целой зимы бить свою жену, да к тому же по-скотски играть в карты и напиваться до положения риз именно тогда, когда его младенец при смерти?» Тут, изумленный, по-видимому, собственной невежливостью, он резко вырвал хризантемы из баночки с йогуртом, с омерзением швырнул их через плечо на землю, придвинул ко мне баночку и потребовал, чтобы я угостилась шампанским. Я приблизила баночку к губам – лепестки и пыль плавали на поверхности взбаламученной жидкости – и сделала вид, что пью. А тем временем тв