Черный ящик — страница 9 из 55

совершаю грех – и перед ним, и перед нашей дочкой. На сей раз я даже не могу использовать Боаза: сын твой вполне устроен. Твои деньги и мудрость Мишеля вытащили парня из клубка неприятностей. Друзья семейства Сомо закрыли его дело в полиции. Постепенно Мишелю удается найти подход к Боазу. Словно прорубает он просеку в лесу. Поверишь ли, он даже сумел привезти в прошлую субботу Боаза к нам в Иерусалим. Я очень веселилась, наблюдая, как мой маленький муж и гигант Боаз целый день состязались друг с другом, добиваясь благосклонности девочки, которая, кажется мне, не только получает от этого удовольствие, но и разжигает соперничество. На исходе субботы Мишель приготовил для всех нас салат с маслинами и острым перцем и бифштексы с жареной картошкой. Потом он позвал соседского мальчика, чтобы присмотрел за Ифат, и мы вместе с Боазом отправились на вечерний сеанс в кино.

Это сближение рушит всю твою стратегию? Мне очень жаль. Ты теряешь очки. Как ты сказал мне однажды? Когда бой в разгаре, в инструкциях нет больше смысла. Ведь враг все равно не знаком с инструкциями и не ведет себя в соответствии с ними. Так уж случилось, что Боаз и Мишель сегодня почти подружились, а я гляжу на них и улыбаюсь: вот, например, Мишель взобрался на плечи Боаза, чтобы заменить электрическую лампочку на балконе, а вот Ифат пытается втиснуть ноги Боаза в комнатные туфли Мишеля.

Зачем я тебе рассказываю об этом? Вообще-то, следовало бы вернуться к молчанию, установившемуся между мной и тобой. Отныне и до конца наших дней. Получить твои деньги и набрать в рот воды. Но все еще настойчиво мерцает по ночам какой-то таинственный свет над болотом, и оба мы не в силах отвести от него глаз.

Если ты все же решил почему-то продолжить чтение этих листков, если ты все еще не швырнул их в огонь, пылающий в твоей комнате, наверняка в эту минуту на твоем лице появляется маска высокомерного презрения, которое так идет тебе, создавая ореол арктической недоступности. Это – холодное излучение, соприкоснувшись с которым, я таю, словно околдованная. С самого начала. Таю и ненавижу тебя. Таю и отдаюсь тебе.

Я знаю: после письма, что ты держишь сейчас в руках, нет мне пути назад.

Впрочем, и двух предыдущих писем вполне достаточно, если ты захочешь уничтожить меня.

Что ты сделал с моими предыдущими письмами? В огонь или в сейф? По сути, разница невелика. Растерзать – это ведь не в твоих правилах. Алек: ты жалишь. Яд твой – тонкий, медленно действующий, он не убивает в одно мгновение, он разъедает и уничтожает меня на протяжении долгах лет.

Твое длящееся молчание – в течение семи лет я пыталась противостоять ему, заглушить его голосами моего нового дома, а на восьмой – я сломалась.

Когда в феврале я написала тебе – и первое мое письмо, и второе, – я не лгала. Все подробности, касающиеся дела Боаза, переданы в точности, что, наверняка, уже подтвердил тебе и твой Закхейм.

И тем не менее, все было ложью. Я обманула тебя. Расставила тебе ловушку. Про себя я была абсолютно уверена, точно знала с первой же минуты, что Мишель – и именно он – вытащит Боаза из всех его несчастий. Мишель, а не ты. И так оно и случилось. И я знала с первой же минуты, что Мишель – даже без твоих денег – сделает все, что нужно. И сделает это в надлежащее время и надлежащим образом.

А еще я знала вот что, Алек: даже если дьявол подтолкнет тебя помочь собственному сыну, ты ведь, по сути, не будешь знать, что делать. Ты просто не будешь знать, с чего начать. Ни единого раза за всю твою жизнь ты не сумел сделать что-либо собственными силами. Даже уже решив просить моей руки – ты отступил. Отец твой сделал мне предложение от твоего имени. Вся твоя олимпийская мудрость и вся твоя титаническая мощь всегда начинается и кончается чековой книжкой. Или трансатлантическим телефонным звонком Закхейму, либо какому-нибудь министру или генералу – из твоей старой компании. (А они, в свою очередь, звонят тебе, когда приходит время внедрить их дитя в какой-нибудь привилегированный колледж, или наступает пора самим с приятностью провести в заграничной командировке год, который, как принято в научных кругах, выпадает каждому ученому раз в семь лет.)

А что еще ты умеешь? Очаровывать или наводить леденящий страх своим сонным высокомерием. Классифицировать известных истории фанатиков. Заставить вихрем пронестись по пустыне тридцать танков, чтобы сокрушить и смести арабов. Хладнокровным нокаутом уничтожить женщину и ребенка. А удалось ли тебе во все дни своей жизни вызвать хоть одну улыбку радости на лице мужчины или женщины? Утереть кому-нибудь хоть одну слезинку? Чеки и телефоны, Алек. Этакий маленький Говард Хьюз.

И в самом деле, не ты, а Мишель взял и поднял Боаза, нашел ему подходящее место.

Итак, если я заранее знала, что так оно и будет, зачем же писала тебе?

Здесь тебе лучше остановиться. Сделай маленький перерыв. Раскури трубку. Дай твоим серым глазам скользнуть по снежному пространству. Пустота коснется пустоты. А затем постарайся сосредоточиться и прочесть следующие слова с тем же бесстрастием хирурга, с которым ты препарируешь текст, принадлежащий перу русского нигилиста прошлого века, или какую-нибудь яростную проповедь одного из отцов церкви.

Подлинная причина, побудившая меня написать тебе два письма в феврале, – это обуревавшее меня желание отдать себя в твои руки. Неужели ты не понял этого? Право же, это совсем не похоже на тебя: видеть, что враг твой взят на мушку, и забыть нажать курок.

А может быть, я писала тебе, словно та красавица из сказок, что посылает далекому рыцарю меч, которым он должен поразить дракона и вызволить ее из неволи. Ну вот, сейчас на твоем лице проступает хищная улыбка: твоя горькая, очаровывающая улыбка. Знаешь, Алек, в какую-то из ночей я хотела бы нарядить тебя в черную сутану и покрыть твою голову черным монашеским капюшоном. Ты не пожалел бы об этом, потому что подобная картина ужасно возбуждает меня.

А может, я все-таки надеялась, что ты как-то поможешь Боазу. Но куда сильнее хотела я, чтобы ты предъявил мне счет. Я страстно желала заплатить любую цену.

Почему ты не приехал? Неужели ты и в самом деле забыл, что мы в силах дать друг другу? Слияние огня и льда?

Но и это было ложью. Я ведь знала, знала непреложно, что ты не приедешь. И вот теперь я сбрасываю перед тобой свой последний тончайший покров: истинная правда в том, что даже в самых страстных своих лунатических порывах я ни на миг не забывала – что ты такое. И я знала, что надежды мне не осталось, и не получить мне от тебя ни сокрушительного удара кулаком, ни призывной повестки. Я знала, что ничего не получу от тебя, кроме арктического дуновения убийственного молчания, смысл которого предельно прозрачен. Или самое большее – ядовитый плевок унижения. Не более, но и не менее. Я знала, что все потеряно.

И все-таки, признаюсь, полученный от тебя плевок совершенно ошеломил меня. Я могла предположить, что ты способен сделать тысячу вещей, но и представить себе не могла, что ты просто-напросто приоткроешь заслонку канализационной трубы и утопишь Мишеля в потоке денег. Ты и на сей раз вскружил мне голову. Как я всегда любила. Нет предела твоей изобретательности, этот талант у тебя от дьявола. И из той лужи, в которой ты вывалял меня, я, замызганная грязью, предлагаю себя. Как ты любил, Алек. Как мы любили оба.

Стало быть, ничего еще не потеряно?

Нет и не будет мне дорога назад после этого письма. Я изменяю Мишелю, как много раз изменяла тебе в последние шесть из девяти лет нашего супружества.

"Шлюха – это у тебя в крови".

Я знала, что сейчас ты скажешь так, и злоба, беспредельная, как океан, полыхнет полярным сиянием из глубины твоих серых глаз. Но нет, Алек. Ты ошибаешься. Эта измена, она иная. Всякий раз, когда я изменяла тебе с твоими друзьями, с твоими армейскими командирами, с твоими учениками, с электриком и сантехником, – я всегда изменяла тебе с тобой. Только к тебе и была устремлена, даже в мгновения, когда не могла сдержать крика. Особенно – в эти мгновения крика. Как написано в синагоге Мишеля золотыми буквами над Ковчегом, где хранятся свитки Торы: "Представляю Господа пред собою всегда".

В Иерусалиме сейчас два часа ночи, словно под во чреве матери, свернулся Мишель под пропотевшими простынями, в теплом воздухе запах его волосатого тела смешивается с запахом мочи, поднимающимся от груды простынок, снятых с детской кроватки и сваленных в углу тесной комнаты, сухой пронизывающий ветер, долетающий из пустыни, врывается в мое открытое окно, с ненавистью пышет мне в лицо, я в ночной рубашке сижу у письменного стола Мишеля, заваленного тетрадками его учеников, и пишу тебе при свете кривой настольной лампы; обезумевший комар пищит надо мной, и огни в арабском селении мерцают вдалеке, по ту сторону лощины, пишу тебе, взывая из самых глубин, и этим я изменяю Мишелю и моей девочке, но это совершенно иная измена. Так я тебе не изменяла ни разу. Я изменяю ему именно с тобой. Изменяю спустя много лет, в течение которых даже смутная тень лжи не пробежала между нами.

Неужели я потеряла рассудок? Неужели я, как и ты, сошла с ума?

Мишель, мой муж, – редкий человек. Никогда не встречала я таких, как он. "Папа" – называла я его еще до рождения Ифат. А временами я называю его "мальчик" и прижимаю к себе его трогательно тонкое тело, словно я – его мать. Хотя Мишель – не только мой отец и мой сын, но – самое главное – мой брат. Если существует какая-то жизнь после того, как все мы умрем, если когда-нибудь пребудем мы в мире, где невозможна ложь, – там Мишель будет моим братом.

Но ты был и остаешься моим мужем. Моим господином. Навсегда. И в той жизни, что суждена нам после жизни, Мишель возьмет меня за руку и поведет под свадебный балдахин на мое бракосочетание с тобой. Ты – господин моей ненависти и моей тоски по тебе. Повелитель моих ночных снов. Властелин моих волос, гортани, ступней. Безраздельный хозяин моей груди, моего живота, моей наготы и моего лона. Как рабыня, я запродана тебе. Я любила своего господина. Я не стремилась к свободе. Пусть даже ты с позором сослал меня на край царства, в пустыню, подобно Агари и сыну ее Измаилу