силась к нему соответствующим образом. Без подобострастия, естественно.
Как раз об этом Ладимир и говорил ей, облокотившись о деревянный столб, поддерживающий крышу, выступающую вперед. От всей души отчитывал ее за старание, с которым она выполняла приказы господина десятника. Конечно, не преминул снова коснуться того вопроса, что она самая распоследняя дура, раз решилась примерить на себя мужскую роль, с которой ей никогда не справиться.
Помнится, не так давно она не выдержала и сорвалась в ответ на очередную мораль.
– Хочешь, чтобы меня, как девку, переместили туда? – она кивнула головой, благо Веселый домик был неподалеку.
Ладимир замолчал, глядя на нее округлившимися глазами. А возразить было нечего. Со всеми девушками, подобранными на многочисленных дорогах, поступали соответствующим образом. Никого не интересовал вопрос, есть у них родственники – не сегодня-завтра война все спишет. Их отправляли в Веселый домик, где они справлялись с возложенными на них обязанностями – ублажать мужчин. Не сразу и далеко не все. Кое кому рассказывали историю, как затеявшая побег девка получила стрелу в спину.
«Самое страшное на войне – шпионы», – громогласно заявил господин сотник, и все с ним согласились. Кто с готовностью, кто с оглядкой.
Этой стрелой были убиты сразу два зайца: с одной стороны, еще один наглядный урок для тех новобранцев, кто не осознал до конца, какая честь им выпала. С другой стороны – внушительный довод для непокорных девушек, склонных к побегу. Нравится-не нравится, а уж лучше мужчин ублажать, чем лежать под могильным холмом. С той поры девичьих побегов не наблюдалось.
Военная наука давалась тяжело. Исидор гонял новобранцев с утра до вечера. Даже у Ладимира порой сбивалось дыхание от долгих поединков на мечах, хотя Доната видела, что многих он запросто заткнет за пояс.
Доната пока наблюдала со стороны. На ее счастье – вот оказывается, как на это можно посмотреть, ноге досталось от шакальих укусов больше, чем хотелось. В тот же вечер, как она, ведомая Исидором, вышла из лесу, лекарь зашил ее, плотно стянув края рваной раны. Не услышав за время болезненной процедуры ни звука, лекарь одобрительно крякнул, а Исидор, тоже наблюдавший за лечением, так дружески хлопнул ее по плечу, что у Донаты зазвенело в ушах. И теперь звенело каждый раз, стоило столкнуться с Исидором. Самое интересное заключалось в том, что он хлопал лишь ее одну. Что-то оживало в его глазах, как только он видел Донату. Быть может, она напоминала ему погибшего брата – имелся такой факт в биографии десятника.
Из чувства благодарности Доната терпела. Как известно, нет греха хуже, чем неблагодарность. Но на задворках ее сознания наметилась чаша, грозя в единый момент выплеснуть то, что накопилось.
Так или иначе, но ее, хромающую на левую ногу, Исидор пока не трогал. Более того, увидев, как она бросает метательные ножи, разволновался и пустился во все тяжкие, пытаясь поразить далекую мишень. Доната ревниво наблюдала за тем, как он пользуется ее ножами. Но беспокоилась она зря: Исидор не попал ни разу. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что Донату ему не превзойти. Надо отдать ему должное – раз уяснив этот вопрос, он больше к нему не возвращался. Наоборот, отдал ей в подчинение пяток способных к метанию новобранцев с тем, чтобы она обучила их простейшим приемам.
– Может, среди них и отыщется еще один такой ухарь, как ты, Дон, – сурово сказал десятник, напоследок дружески хлопнув ее по плечу. Потом развернулся и пошел прочь. А она, исподтишка выравнивая дрогнувшее плечо, прислушивалась к себе – не эта ли капля переполнила чашу терпенья?
– Эй, бастард! – на окрик Доната вскинула голову. И не хотела, а вскинула – уж больно громко он раздался. Конечно, Вавила, кто же еще? – Иди, о мечах позаботься, Исидор приказал.
Вот наградил лекарь прозвищем, не отвертишься. В ту же ночь, зашивая ей рану, он с усмешкой разглядывал ее ступню.
– Откуда ж ты такой взялся? – запрятал улыбку в бороду, столкнувшись с ее, еще полным невысказанной боли взглядом. – Не деревенский ты парень, Дон. С такими-то ногами. У матери своей спроси, как пить дать, заезжий вельможа постарался. Ноги у тебя, как у графа, ступни маленькие. Не иначе, бастард ты, Дон.
Она ничего не ответила. Тогда сил на ответы не было. А кличка прицепилась.
– Я говорил тебе, Вавила, – стараясь сделать голос грубее, сказала Доната, – чтобы ты так меня не называл? – и для подтверждения слов повертела в руках вытянутый из гнезда нож. – В следующий раз, когда тренироваться буду, ты мимо не ходи. Я от злости промазать могу. Вот, господин десятник знает, что такое бывает.
– А чего я! – пожал плечами здоровяк Вавила. Его глаза, и так на выкате, чуть не выпали из глазниц. – Забыл я, бывает. Ладно, Дон. В следующий раз не забуду.
– Ты уж постарайся, – и не сдержалась. Метнула нож так, чтобы свистнул он у самого уха отшатнувшегося в испуге парня и воткнулся, дрожа от возбуждения в деревянный столб, что поддерживал крышу.
– Ты что, – побелел тот от страха, а больше оттого, что выдал свой страх. – Смотри, за такие-то дела парни могут и темную устроить.
И ушел, заставив Донату кусать губы от ярости.
За это стремление отстаивать свое имя, пусть даже ту малую часть, что от него осталась, Ладимир тоже ее ругал.
– Не лезь на рожон! – шипел ей в ухо. – Привязалось прозвище, ножом не отрежешь. Каждому доказывать – себе дороже. Захотят парни тебя наказать, что делать будешь? С такими настырными не церемонятся. И запомни – ты слабее самого отъявленного хлюпика! Сиди тихо!
Но она не слушала, каждый раз занимаясь тем, что Ладимир называл «пересчитывать шакалу зубы».
Доната поднялась с лавки, опираясь на здоровую ногу. Надо привести в порядок оружие, и лучше сделать это до ужина. Раненная нога давно не болела, но привычка хромать оказалась Донате на руку. Исидор за ужином непременно интересовался ее здоровьем, но на общие учения направлять не спешил.
Проходя мимо Веселого домика, Доната сознательно отвернулась в сторону. Однако толку от этого не было: отворачивайся – не отворачивайся, если угораздило влипнуть вчера в историю, от тебя ничего уже не зависит. Оставалось терпеливо пожинать плоды.
– Эй, Дон!
Вот и первый плод, в лице шикарной по меркам мужчин девицы. Тереса щурилась под лучами закатного Гелиона. Темно-каштановые пряди на затылке стянула заколка. Пухлые щеки, вздернутый нос, а уж то богатство, которое из отворота рубахи, расстегнутой чуть ли не до пояса, просилось на белый свет, не оставляло равнодушным никого.
– Зайдешь вечерком? Дон, не смотри на меня, как на врага. Запомни, Тереса умеет быть благодарной. Видишь? – она крутанула головой, и на белой шее Доната увидела укус – красные полукружья, почти слитые в овал. – Это Сазон. Если бы не ты, вообще вчера бы загрыз, поганец.
А что такого Доната вчера сделала? Да почти ничего. Так же, как и сегодня шла себе в оружейную мимо Веселого домика. Правда, дело было уже после ужина. Шла, стараясь не смотреть по сторонам. И не остановилась бы, если бы не раздался болезненный визг, тут же сменившийся полузадушенным стоном.
– Я сказал тебе, не ори, тварь, не убудет, – услышала Доната мужской голос. И тут же, не отдавая себе отчета, пнула ногой в дверь, ведущую в сени Веселого домика. Чутье не обмануло. Невысокий темноволосый парень прижимал девицу. Добро бы просто прижимал, уж разобрались бы как-нибудь без ее помощи. Но когда он обернулся на шум, зажимая рот девицы рукой, Донату передернуло от отвращения. Его рот был испачкан в крови, а на шее девицы выступили красные капли. Обругав себя за отличный слух, Доната ступила в сени.
– Отпусти ее, – тихо сказала она. – Видишь, она тебя не хочет.
– А кого она хочет? – огрызнулся парень. – Тебя что ли, сопляк? Вали отсюда, дойдет и до тебя очередь.
– В каком смысле? – оторопела Доната. Кто их поймет, этих мужчин? – Ты на что намекаешь, говнюк?
По всей видимости, озабоченная желанием подражать мужской манере в разговоре, она переборщила. Но слово, как известно, что птица – в руке не удержишь.
Парень отшвырнул в сторону пискнувшую девицу. В отличие от Вавилы, он не мог похвастаться развитой мускулатурой – это Доната отметила с удовольствием. Темноволосый не стал долго раздумывать. Воспользовавшись тем, что их разделяла пара шагов, он ударил Донату ногой в живот. Однако настоящего удара не получилось. Ей было грех, глядя в сузившиеся от ярости глаза, пропустить ожидаемый удар. А куда было бить такому злобному зверьку, если на силу мускул он не полагался?
Доната цепко схватила его за щиколотку, как хваталась за ускользавшие из рук ветви деревьев. И резко крутанула, заставив перевернуться. Чтобы не ткнуться лицом в пол, он упал на руки. И надо было сдержаться, просто толкнуть его посильнее, чтобы влетел в распахнутую в комнату дверь. Но увидела в последний момент, как в углу сидит девица, размазывая по пухлым щекам кровь и слезы. Не сдержалась – как подтолкнуло что. Правой ногой крепко ударила темноволосого в беззащитное лицо. И оттолкнула подальше от греха – не убить бы.
Что было у парня на уме, то ясно отразилось на лице, когда он поднялся с пола, вытирая кровавый рот руками и выплевывая зуб – нечем кусаться будет. Имел бы возможность – убил бы. Он и оглядывался вокруг, в поисках чего потяжелее.
Но уже тонко визжала очнувшаяся девица, и в открытую дверь входил Ладимир.
– Сочтемся, – на прощанье парень улыбнулся Донате разбитыми губами.
А Ладимир, переводя недоуменный взгляд с враз успокоившейся девицы на Донату, не удержался.
– На девочек уже потянуло, Дон? – и добавил, чтобы фраза не прозвучала двусмысленно: – Нога зажила, стало быть?
Это было вчера. А сегодня:
– В оружейную, Дон? Помочь?
А вот и второй плод. Рядом с дверью в оружейную, картинно облокотившись на косяк, стоял темноволосый парень. Как выяснилось, звали его Сазон. Стоял, и улыбался щербатым ртом. Вот этот зуб она вчера и выбила. Доната хмуро глянула на него и смело вошла в оружейную.