Первые несколько дней он едва сдерживался, чтобы не уйти. Так было дико натыкаться на ее испуганный взгляд! Так невыносимо болезненно чувствовать, как она напрягается, когда он ее обнимает. Приходилось просто стискивать зубы и терпеть. Терпеть и ждать, пока она привыкнет. И потом вдруг это случилось… Он и сам пропустил этот момент, а когда понял, то едва не заорал в полный голос. Сдержался лишь из опасения снова ее напугать…
Она раскрепостилась, привыкла. Да — именно привыкла. Полюбить так скоро она бы его не сумела, даже если бы и пыталась. Она просто свыклась с мыслью, что он рядом. Что любит ее, ласкает, просыпается с ней утром в одной постели. Она перестала вздрагивать и прятать взгляд. Не стала упираться в его грудь руками, а покорно закидывала их ему на плечи. Ему было хорошо. Он был счастлив. О большем он и не мечтал. И тут вдруг все это…
Глаза вдруг странно заслезились, а воздуха катастрофически перестало хватать. Снова выйти на улицу и попробовать справиться с этим, отдышаться? Толку мало, он уже пробовал. Постоял, посмотрел на людей, спешащих и радующихся чему-то, и снова ушел. Видеть сейчас проявление чужих эмоций было выше его сил. Ему надо набраться терпения и ждать… Скоро, уже, должно быть, скоро…
Момент начала безумного мельтешения людей с погонами он пропустил. Наверное, снова задумался о ней и о себе. Погрузился настолько глубоко в свои чувства, что очнулся лишь тогда, когда его грубо дернули за плечо, скидывая на пол.
— Руки за голову, быстро! Лежать и не шевелиться! — Меж лопаток ударили чем-то твердым, и тут же послышалась отборная матерщина: — Я тебе, паскуда, сейчас нарисую небо в клеточку. Вы со своей шалавой у меня никогда не отмоетесь…
Гена лежал животом вниз со сведенными за головой руками и тупо смотрел на то, что мог рассмотреть из этого положения, в котором он так внезапно оказался. Ноги, ноги, ноги… Форменные ботинки, камуфлированные штаны… Этих он насчитал четверо. Потом двоих в штатском. Кажется, один из тех, что приезжал за Соней. Этот последний все бегал и бегал, мешая сосредоточиться. Пару раз, кажется, носок именно его ботинка больно врезался ему под ребра.
Что произошло, черт возьми? С какого хрена такая суета и такой беспредел? Крики, шум, гвалт, стук открываемых и закрываемых дверей… Наверное, случилось что-то ужасное, раз поднялась такая беготня.
Спрашивать смысла не было, отвечать никто не станет. А вот ему самому, судя по всему, отвечать придется. Только вот знать бы — за что?..
Ему объяснили. Подробно и популярно. Сначала изрядно проехавшись по ребрам и спине. Продержав в камере-одиночке почти сутки. И при этом не дав ему ни глотка воды. А потом уже объяснили. Лучше бы они этого не делали, потому что после всего, что ему сказали, ему расхотелось жить вообще…
— Что? — Гена даже приподнялся со стула. — Что-о?!
— Сидеть! — рявкнул давешний малый с миловидной, совсем не ментовской физиономией.
На спину Геннадия тут же опустилась дубинка дежурящего сзади охранника. Бдят, значит, защитнички…
Гена сморщился от боли и со стиснутыми зубами повторил:
— Что вы сказали только что?!
— А то и сказал, мать твою, скотина! — Следователь уже давно перестал быть просто добрым пареньком и сыпал ругательствами через слово. — Что ты, твоя баба и еще одно не установленное следствием лицо сначала совершили двойное убийство, а потом организовали ей побег!
— Побег?.. Господи, о чем вы говорите?.. Я ничего не понимаю…
Он, наверное, выглядел очень жалким сейчас. Небритый, весь помятый, с всклокоченными волосами, пропахший крысиным пометом, которого в камере было полно. Запястья скованы наручниками. Хорошо, что додумались сцепить руки впереди, иначе бы ему пришлось совсем худо. Труба бы было дело, если руки были бы сзади. А так — почти удобно. Обопри локти о колени, сожми кулаки и кусай их до крови сколько хочешь…
— Что ты делаешь, говнюк? — снова заорал следователь. — Ты что мне тут шоу устраиваешь? В психушку хочешь?
— Что вы с ней сделали? — просипел он, еле совладав с голосом — пропал, и все тут. — Где моя… жена? Вы забрали ее из дома… Я ждал ее… Где она? Адвокат!.. Мне нужен адвокат, и ей тоже…
— Будет вам, мать вашу, и адвокат! И сразу пять адвокатов! — Следователь несколько смягчил тон. — Ей-то уж он точно теперь не пригодится. С таким багажом ей высшая мера — не предел… Это надо же так обнаглеть… Среди бела дня…
— Я ничего не знаю и не могу понять… — начал было снова говорить Гена, но следователь тут же перебил его:
— Во, во, она тоже тут так же распиналась, а потом вдруг ей на помощь пришли соратники по оружию, и… Ты хоть, гад, представляешь себе, что здесь сейчас творится?
— Нет, — честно признался Гена, потому что понял из сказанного, что его Соня исчезла куда-то.
— Так я тебе объясню! — Парень подлетел к нему, больно ухватил его за шею и развернул его голову к окну со словами: — Там во дворе на снегу вчера остались лежать мои товарищи, понял? Один еще даже не был женат! А у второго дочке пять лет! Как мне смотреть в глаза их родственникам? Как, я тебя спрашиваю? Что я им скажу? Что твои сообщники устроили побег твоей бабе? Кого это утешит? Меня же начальство за одно место повесит, понимаешь ты или нет!
Он тяжело задышал и, с грохотом отодвинув стул ногой, вернулся за стол. Взял в руки обломок карандаша, попытался его переломить, но не смог и отшвырнул его на пол. Там уже много их лежало — карандашных огрызков, которые он накрошил за сегодняшнее утро. Помогало это плохо. Все произошедшее вчера казалось чудовищным. Еще более чудовищным — из-за того, где это произошло и когда. Светлое время суток, центр города, милицейское управление! Да, глупо был устроен этот проезд во двор. Говорилось об этом начальству неоднократно. С торца здания ни единого окна, отследить, что там сбоку творится, невозможно. На воротах безусый сержант… Беспрецедентный случай… Так, кажется, выразился эксперт… Черта с два он таковым является! Совершить подобное мог бы любой, кто пошустрее. Там даже камеру наблюдения еще не успели повесить, собирались на следующей неделе. Все как назло!
А начальству виновных подавай. А кого ему представить им на растерзание? Этого жалкого хромого парня, искусавшего все кулаки в кровь? Вряд ли он здесь завязан хоть каким-то боком. Вся информация по нему чистая. Детдомовский, служба в армии в таких местах, где награды просто так не раздают, а они имелись, и не одна. Не похоже, чтобы он был замешан. А вот девочка его лучезарная…
— А может быть… — Гена поднял глаза на парня, сидевшего за столом и ищущего взглядом, что бы ему еще такое переломить. — А может быть, ее похитили? Почему вы не рассматриваете такой вариант?
— С целью? Зачем кому-то нужна твоя баба, чтобы ее похищать? Если только для того, чтобы поиметь ее? — Следователь заметил, как дернулась голова арестованного, и понял, что задел его за живое. — А что? Чем не вариант? Девица-красавица. Ножки, попка, все на месте… Ты не морщись так, не морщись! Лучше объясни, кому нужна твоя баба, чтобы из-за нее положить две жизни? Прикинь, риск какой! Мог бы этот чудак легко пулю словить. Шел напролом, внаглую… Зачем она ему, знаешь?
— Нет… Нет, ничего не знаю… У меня, наверное, сейчас крыша поедет, — честно признался Гена: так плохо ему не было еще ни разу за его жизнь. — Понимаете, я ничего не могу понять! Все было так… Так здорово! Она же замуж за меня собралась. Согласие дала. Кольцо… Все, как положено…
— Странно все же, чтобы такая девочка, при таких родителях — и вдруг на тебя позарилась. Что ей в тебе? Инвалид, без роду и племени. Детский дом, куда ты попал при весьма интересных обстоятельствах.
— Это не имеет отношения к делу! — грубо оборвал его Гена.
— Пусть так, но все же… Прикинь, какой мезальянс. Она вся такая упакованная, а ты — никто… С чего бы это ей вдруг за тебя замуж собираться? Любила, что ли? Так не сказала она мне этого. Спросил у нее, что тебе передать, думал, скажет — передайте, мол, люблю. Это обычно все бабы говорят. А ты просидел три часа, ее ожидая. А она — хрен, ни слова о любви… Так-то вот, парень. Использовала она тебя! Что хочешь, а использовала! Прикрывалась, как щитом. А сама делишки свои темные обстряпывала. Она ведь изменяла тебе, знаешь…
Вкрадчивый голос следователя словно обволакивал сознание. Вторгался в мозг, как бур, и тут же плавился воском и забивал собой все внутри. Казалось, каждая мозговая клетка была наполнена его отравляющим тленом. Изменяла?.. Вздор! Чушь! Когда, черт возьми?!
— Я не верю, — пробормотал Гена глухо, роняя голову на грудь и качая ею из стороны в сторону. — Этого просто не могло быть… Я был у нее первым.
— А последним ли? — язвительно поинтересовался следователь, тут же вытащил из сейфа за спиной какой-то пакет и, бросив его на стол, ткнул в него пальцем: — Хочешь глянуть на счастливца?
— Что там?..
Гена понял, что следователь не врет. Что все то, о чем он говорит, может быть правдой и что в этом пакете — доказательства его страшных слов. Надо было остановиться, не провоцировать ненужных откровений, но Гена не сумел. Яд ревности, умело вживленный хозяином кабинета, пошел по жилам, равномерно разжигая кровь.
— Здесь фотографии. Твой счастливый… или, наоборот, несчастливый, не знаю даже, как сказать… соперник, одним словом. Красивый был при жизни, гад. Бабы, говорят, от него млели. Твоя, видно, тоже…
— Почему эти фотографии у вас? — Он уже не мог дышать, чувствовать, думать. От него осталось лишь тело, души не стало вовсе.
— Потому что этот человек мертв, парень. И по свидетельствам очевидцев, твоя так называемая жена была в момент убийства у него в квартире! Теперь тебе понятен наш интерес к ее утонченной персоне?
— За что она должна была его убить? Зачем ей это? — Он еще пытался ухватиться, словно за соломинку, за любое, самое нелепое предположение, за любое слово, способное увести его и Соню как можно дальше от этой ужасающей нелепости. Он воскликнул: — Ей незачем было делать это!