Этот дуроеб сам ляпнул, никто его за язык не тянул…
И ксиватура оттуда же… Интересно получается!.. А ну, где его паспорт?
Все трое склонились над паспортом и стали внимательно его перелистывать. Так и есть — туристическая виза на Голландию, выданная в Ленинграде, в консульстве!.. Вот где они были!.. Этот бандит попался, а второй ворюга за границей сидит!
Подумав и почесав коротко стриженную голову, майор вспомнил:
— У нас, кстати, отделение Интерпола открывать собираются, надо бы им эту информацию подкинуть. Подарок к открытию! Как думаешь?
— Да, хорошо бы… — промямлил Пилия и зло зыркнул на притихшего Маку, который тоже, видно, начал понимать, что письмо тут совсем ни к чему.
А майор заботливо спрятал нож в сейф, а письмо с конвертом и паспортом вложил в тощую папку:
— Не помешает! — и отпустил их: — Ну все, идите, а я подумаю, как всю эту хатабалу[57] расхлебать…
Когда капитаны ушли, майор набрал номер судмедэкспертизы:
— Не спите, работаете? Правильно, и Иосэб Бессарионович ночами работал, потому таким умным был! Слушай, мне срочно нужно заключение об отпечатках… Да нет, ты не понял: мне оно нужно завтра, утром, а отпечатки — потом, через пару дней… Да хоть со своей ноги сними… Утром стулья, вечером деньги… Как?.. Я за все тогда расплатился!.. Да?.. Ну ладно, не сердись, за это тоже добавлю. Да, завтра утром. Подожди, скажу, что писать… — И майор, взяв из дела паспорт, подробно продиктовал данные Сатаны, адрес гинеколога и текст: — «Отпечатки гр.
Доборджгинадзе Г.В. идентичны отпечаткам, найденным в квартире гр. Баташвили Д.С, проживавшему по адресу улица Якова Николадзе, семь, точка». Точка, запятая, вышла рожица кривая.
В запасе оставалась еще очная ставка Сатаны с Бати, которому, конечно, потом несдобровать в тюрьме, ну да заслужил: кто с ворьем свяжется, тот от ворья и погибнет. Поделом. Нечего собственного дядю грабить, тварь подзаборная!
И майор увеличил звук в телевизоре, где по-прежнему метались цветные машинки и люди в шлемах время от времени обливались на пьедестале шампанским.
46
Нугзар нервничал. Дело с «Кристи» затягивалось: было еще неизвестно, когда точно приедут эксперты из Лондона, а без них торги не состоятся.
Деньги подходили к концу. Двухнедельная виза просрочена. Это беспокоило больше всего. Нугзар не знал, насколько это опасно — жить без визы, и что может за этим последовать. Высылка? Арест? Тюрьма? В любом случае из «Кабула» надо съезжать — портье и так косился на него, зная, что он живет по просроченной визе, но пока ничего не говорил. Пока. Да и платить по двадцать гульденов уже стало дорого. Неизвестно, когда приедет Сатана с деньгами. Марка, наверное, даст деньги, но когда и какие?.. Да он до конца и не верил этой затее. Но в любом случае нужно сократиться, хотя много денег на себя Нугзар никогда не тратил. Зачем? В еде он был неприхотлив и скромен, памятуя, что ее надо есть как лекарство, чтобы потом не есть лекарства как еду. Алкоголь его никогда особо не интересовал. Курил он мало. И с кодеина почти слез, принимая каждый день на две-три таблетки меньше, чем в предыдущий, и снизив дозу до минимума. Остался последний, самый трудный шаг.
Пока есть кайф — марионетка живет, дергается. Но без кайфа кукла бессильна. Ломку надо перенести, лучше всего под снотворным, чтобы не мучиться от смертной пустоты в теле, когда ноги выкручиваются и горят, суставы дробятся в мясорубке, позвоночник изгибается, как резиновый шланг, из глаз, носа и рта льются слезы, сопли и слюна, и нет сил ни встать, ни лежать, ни жить, а только умереть. Эти несколько дней надо снижать дозу и пить снотворное — во сне мучения слабее. Но чтобы где-нибудь переспать это время, во сне сползти вниз по лестнице с неба, надо иметь укромный уголок, немного героина и достаточно снотворного. А у Нугзара ничего не было. Но он твердо сказал себе, что надо сделать передышку, слезть. Такое бывало в его жизни не раз. Надо пережить — и все. Уроки зон помогали пройти через всякие передряги.
Нугзар решил позвонить русским немцам — они живут в Германии, знают законы и людей, могут посоветовать, что делать с визой, квартирой. И нормальный героин нужен, чтобы «сделать лесенку». Дождался субботы, набрал номер. Васятка сразу узнал его:
— А, Нузгарь, Антошин кореш… Салям! — и сообщил, что они как раз едут в Роттердам, и, если он хочет, то может подсесть к ним в городке Бреда, где им надо забрать одного дружбана, заходящего к барыге в Роттердаме.
«Всюду одно и то же! Заходящий к барыге! Берущий!» — усмехнулся Нугзар, вспомнив Тбилиси:
— А где встретимся в Бреде? И как туда ехать?
— Тебе с главного банхофа[58] на электричке туда что-то около штунда[59] ехать. Встретимся на банхофе в Бреде в два часа. Понял — нет?
Нугзар быстро собрался, поспешил на вокзал и скоро был в Бреде. Парни опоздали минут на пятнадцать.
— Салям, салям! — сказали они, деловито здороваясь.
Васятка сидел за рулем. Юраш — рядом с ним. А на заднем сиденье корячился в ломке их дружок по кличке Малой. Смотрел вокруг рыбьими глазами, сморкался на пол и икал в полный голос.
— Что, ломает, друг? — спросил Нугзар, предусмотрительно садясь подальше от него.
— Ну… Корежит по полной.
— Его все время корежит, — неодобрительно пояснил квадратный шепелявый Юраш.
— Ты бы молчал, телок, — недобро повел глазами Малой, делая кадыком судорожные движения, как кошка, отрыгивающая кость.
— На, поможет! — Нугзар протянул ему пачку кодтерпина, но Малой, недоверчиво на нее покосившись, буркнул:
— Не, я калики не хаваю. Подожду до Роттера, скоро уже… А чего это такое?
— Таблетки с кодеином.
— Ерунда. Только брюхо забивать. Нет уж, дотерплю, бальд[60] будем, — всхлипнул Малой и затих, тоскливо уставившись в окно.
— Дело хозяйское.
Когда выехали на трассу, Васятка попросил, чтобы в машине не молчали, а говорили, а то он вчера с дискотеки под утро приканал и сейчас его страшно тянет шлафен.[61] И правда — Нугзар заметил, что он часто закрывает глаза и мчится по шоссе вслепую.
Юраш нехотя принялся рассказывать какой-то бред о том, как его онкель,[62] недавно переехавший в Дюссик из казахстанских степей, водил простуженную жену-казашку к доктору. Немецкого языка онкель не знал, учил весь вечер, что по-немецки «кашель» будет «хустен», даже записал на листок, а у доктора от волнения записку не нашел, все спутал и опозорился.
— Прикинь забаву: входят они в кабинет. Садятся, а онкель говорит: «У моей жены хунгер![63]» Доктор удивился, бля: «А я тут при чем, если у вашей жены голод и вы свою жену не кормите?..» А онкель опять за свое: «Как при чем, ты же доктор, у нее хунгер!» И в жену тычет. А у той ауги[64] тонкие-тонкие, как бритвы, и кашляет так жалобно — мол, больна, помогите. Доктор в панике зовет медсестру. Тут дядька понимает — что-то не то тявкнул. И кричит: «Хундерт!.. Хундерт![65]» Доктор совсем охренел, думает, бабки у него просят: «Какой еще хундерт? У меня нет денег вашу жену кормить-поить!..» Сестра вокруг бегает, казашка что-то вякает, а дядька за свое: «Хундерт да хундерт!» — и на жену показывает. Тут доктор покраснел да как заорет: «Что, вы хотите продать вашу жену за сто марок?» Чуть не подрались!..
Видя, что эта история не особенно развеселила Васятку, начавшего зевать пуще прежнего, Юраш сообщил, что его приятель недавно трахал бабу с одной грудью.
— А вторая куда делась?
— Из-за рака отрезали к хуям на хуй.
— Во как. Одна-то буза[66] хоть была-нет?
— Была. И здоровущая. Он ее двумя руками мацал, как мяч.
— И как?
— Ничего, идет. Смотреть только туда не надо. А так тылом развернуть, на ощупь идет, хули там хуль…
— Ну, ебаный кебан!
— Это уж да. У меня тоже был один такой знакомый, ебырь подруги сестры мой пизды… — невпопад пробурчал Малой.
— А как твой дед Теофил поживает? С байнами[67] у него плохо было, — вспомнил Васятка.
— А, ништяк. Сейчас у него другой проблем — пенсии немцы не дают, — почесал Юраш квадратный череп.
— Чего так? Мало мучили-гоняли в Союзе?.. — спросил Васятка. — Или под командатурой не был?..
— Не, мучили нормалек. И в трудармии служил, и под надзором сидел. Но писаки херовы в Казахстане ему в трудовую книжку накарябали: «Принят в колхоз рабочим». А немцы понять не могут, кем он пахал, спрашивают, что он конкрет делал в колхозе. А дед говорит — все. Немцы не секут, ауги вылупили — как все?.. А вот так, что прикажут — то и делал: кран починить, энтов[68] пасти, коров доить, на пашне пахать. Немцы его из отдела в отдел посылают, ренту[69] платить не хочут, ты, говорят, аферист, в колхозе нет рабочих, а на фабриках нет колхозников! Дед Теофил орденами трясет и плачет, а им по хую, мы все знаем, кричат, нас не проведешь. А дед орет: у нас полколхоза друг на друга оформили, повар — на писаря, моторист — на пожарного. Не верят, не может быть, блеют. А дед мозолями тычет — может, может, в Союзе все может быть…
— Вот же ёб же! Куда тупым фрицам понять такой ебистос!..
Потом вспомнили веселую историю о том, как дед Теофил просил внука заделать в хлеву лох,[70] чтоб корова не вышла, а Юраш плевать хотел, потому что знал, что лох маленький, а ку