етили пропажи автомобиля!
Коп посмотрел на Яна с уважением и некоторой завистью, и, выполнив еще какие-то формальности, полицейские наконец уехали.
За всеми этими событиями начало светать, и за окнами принялись активно чирикать птицы. Мамуля выглядела довольной, ее глаза сверкали. Оправившись от первого шока, она почувствовала себя в гуще событий настоящего детектива, и ей теперь хотелось немедленно приступить к расследованию. Что касается меня, я ничего не чувствовала, кроме усталости: мне банально хотелось спать, кроме того, я опасалась, что на бедре, которым я стукнулась, когда Ян сшиб меня вместе с креслом на пол, появится ужасный синяк, и собиралась принять душ и как следует помассировать это место. От размышлений о синяке меня отвлек возглас мамули:
— И все-таки куда же девалась моя зажигалка?..
— Возможно, вы обронили ее в гостиной, — услужливо сообщил Ян и похромал по коридорчику, собираясь отыскать потерю. Мы с мамулей последовали за ним.
Зрелище разоренной гостиной не прибавило мне хорошего настроения. Подобрав с пола любимого коричневого кролика с отбитым ухом, я погрозила кулаком в сторону окна и полезла под диван, чтобы отыскать ухо и посмотреть, нельзя ли его приклеить. Под диваном валялась моя записная книжка, развалившаяся на несколько частей. Странички усыпали пол, адреса и телефоны, записанные наспех на салфетках и разрозненных листках, рассыпались, несколько визиток отлетели к камину. Я, изо всех сил стараясь быть оптимистичной, подумала, что все к лучшему — теперь у меня есть повод завести наконец новый еженедельник. Тут мое внимание привлек мятый листок, лежащий отдельно рядом с каким-то булыжником. Я подняла его, расправила и прочла: «Если хочешь жить, держись подальше от этого типа!»
Глава 6
Ни мамуля, ни Ян ничего не успели заметить: я быстро скомкала листок и зажала его в кулаке. Вообще-то, надо было бы найти для него местечко поукромнее — что-нибудь вроде тех мест, которые обычно используют женщины в качестве тайника. Но беда в том, что лифчиков я не ношу, а для чулок было еще жарковато. Поэтому я, продолжая собирать разбросанные части своей записной книжки, совершенно естественным жестом засунула скомканный листок за пухлую кожаную обложку.
У меня начала болеть левая коленка — а это первый признак того, что неприятности гарантированы. Я не особенно суеверная — во всяком случае, от черных кошек не шарахаюсь и не плюю поминутно через левое плечо. Но если у меня заболела левая коленка!.. Вот представьте: в первый раз она у меня болела в восьмом классе — и Димка Черняк из параллельного «Б» позорно переметнулся от меня на школьном вечере к Леночке Маковой.
Второй раз коленка у меня болела на вступительных экзаменах во ВГИК, и ехидная дама в приемной комиссии сказала, что если это — басня «Ворона и Лисица» и если вообще тут кто-нибудь похож на ворону, то она — Наполеон Бонапарт. Разумеется, я не была похожа на ворону! Еще чего не хватало… На ворону была похожа как раз она, о чем я тут же прозрачно намекнула, в результате вылетела со второго тура и больше попыток повторять не стала.
В третий раз коленка у меня болела, когда я выходила замуж за Кулагина, — к счастью, этот брак просуществовал всего полгода, иначе бы я в конце концов задушила благоверного своими руками.
Ну вот, а в четвертый раз у меня болела коленка, когда я познакомилась с Сенечкой… Кстати, что-то давно он не звонил. Я так завертелась с этим убийством, что совершенно про него забыла.
Вот, говорят, не буди лихо, пока оно тихо! Не успела я закончить свою мысль, как зазвонил телефон. Поскольку я стояла ближе всех к трубке, я ее и взяла. Сенечкин до боли знакомый голос с нарочито бодрыми интонациями, сквозь которые тем не менее прорывалась якобы тщательно скрываемая грусть, сказал мне в ухо:
— Привет, девчонка!..
За этим последовал громкий и убедительный вздох, чтобы его бодрый тон случайно меня не обманул.
— Привет, — сказала я, закатила глаза и села в предупредительно подставленное Яном кресло.
— Куда же ты пропала? — с нескрываемым упреком произнес Сенечка. — Я тебя везде ищу…
— Сенечка! — сказала я так громко, что даже мамуля вздрогнула. — Иди ты знаешь куда?.. У меня сотрудника убили… — Тут я запнулась и посмотрела на Яна, пытаясь понять, убили у меня все-таки сотрудника или нет. Но тут же решила — какого черта! — труп есть? Есть. Не важно, что это не Ян. И я не собираюсь тут объяснять истинное положение вещей. Тем более что мне и самой оно не совсем ясно.
— Как — убили? Серьезно?.. Насмерть? — Сенечкин голос экзальтированно дрогнул.
— Нет, наполовину, — язвительно сказала я. — Конечно, насмерть, а ты думал?! У меня весь офис был кровью залит… по колено. И коридор. — Про коридор я добавила для пущего страху, очень надеясь, что чувствительный Сенечка не захочет слушать дальше, бросит трубку и отправится искать валерьяновые капли. Но не на такого напала!.. Надо знать Сенечку. Поскольку убили, к сожалению, не его, теперь остановить его расспросы мог бы только прямой выстрел в сердце. И контрольный в голову. Я отвечала коротко и раздраженно, поминутно посылая Сенечку в разные неприглядные места, но он не обращал на это внимания и продолжал свои расспросы. А напоследок сообщил, что его интересуют все эти факты, потому что он, видите ли, собирается провести журналистское расследование! Нет, вы слышали такое когда-нибудь? Журналистское расследование! Каков наглец! Да из Сенечки журналист, как из меня — спиральная галактика! Это я ему и сказала и с чувством швырнула трубку. Трубка грохнулась на рычаг и тотчас же зазвенела вновь.
— Ну, я ему сейчас выскажу!.. — прорычала я и схватила трубку, как орудие убийства.
Но вместо Сенечкиного нытья мне в ухо ударил совсем другой голос — баритон, который можно было бы даже назвать приятным, если бы не отвратительный тон: покровительственный и слегка насмешливый:
— Ну что, идиотка, получила письмецо?..
Я набрала воздуху, чтобы ответить, но он продолжал:
— Смотри, будешь и дальше путаться с этим покойником — сама не снесешь головы.
— А с кем же мне путаться? — спросила я агрессивно, не надеясь, впрочем, на ответ.
Но ответ тем не менее последовал:
— Да хотя бы со мной. Я довольно интересный мужчина; судя по тому, что я о тебе слышал, мы будем прекрасно смотреться вместе.
— Пошел вон! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, очень осторожно положила трубку на рычаг и некоторое время еще гипнотизировала ее, не убирая ладони.
Мамуля и Ян тоже замерли, ожидая, что телефон зазвонит. Потом мамуля нарушила затянувшееся молчание:
— С каких это пор Сенечка стал употреблять такие вульгарные слова, как «путаться»?
Я махнула рукой:
— Он не употреблял. Это был не Сенечка… — и осеклась, поняв, что сейчас придется все выложить. Мамуля с выражением крайней заинтересованности приподняла бровь, а Ян просто сверлил меня глазами. По-моему, он что-то знал. Или о чем-то догадывался.
Я пожала плечами и с деланной неохотой сказала:
— Это был один мерзавец… он мне все время звонит. Я все забываю сдать его копам. Сначала звонил в редакцию. Потом домой. А теперь уже и сюда добрался. Узнаю, кто ему мои телефоны выболтал, — не знаю, что сделаю…
— А что ему нужно? — проявила любопытство мамуля.
— Как будто вы не знаете, мама, что ему нужно! — целомудренно вздохнула я и потупилась. — Что всем этим подонкам нужно? Звонят, говорят сальности, провоцируют женщин на реакцию… и получают от этого моральное и физическое удовлетворение. Что-то вроде эксгибиционистов, которые распахивают плащик перед испуганными школьницами… Да ну его! Давайте лучше быстренько здесь все приберем и пойдем спать. Утро вечера мудренее.
— Ну, я думаю, вы и без моей помощи справитесь, — объявила мамуля, поднимаясь с распоротого пулями дивана. — Я сварю кофе — если кто-то еще хочет, говорите сразу. А потом пойду к себе и еще немного поработаю над повестью.
Я подумала, не выпить ли мне тоже кофе. Сна, надо сказать, не было ни в одном глазу, но я понимала, что у меня просто еще не прошел шок. А что будет потом — подумать страшно. Если я завтра буду разваливаться на куски, жизнь никому не покажется медом — уж что-что, а держать сотрудников в строгости я умею…
Но тут я вспомнила, что собиралась назавтра взять выходной, так что смогу спать весь день — во всяком случае, до полудня точно, а потом надену старенькие шорты поверх купальника и через лес сбегаю к горной речке, окунусь пару раз — и буду как новенькая.
Вот так примерно я мечтала, когда заметила, что Ян уже довольно давно сидит передо мной на полу в позе почтительного пажа и что-то говорит, неотрывно глядя мне в глаза. Видимо, у меня был отсутствующий вид, потому что на его лице я заметила признаки беспокойства.
— Простите, — спохватилась я и машинально прикрыла коленку. Вернее, попыталась прикрыть, что при моей юбке и при мамулиных продавленных креслах было изначально безнадежным делом. Ян бросил невольный взгляд вниз и слегка покраснел. Надо же, какая неиспорченность! Держу пари, что он и в глаза-то мне смотрел, чтобы не видеть всего остального.
— Я немного задумалась, — пояснила я беспечно и слегка повела плечами. Это получилось у меня совершенно непроизвольно, я всегда так реагирую на мужские взгляды, но пуговица на блузке только этого и ждала — она не просто расстегнулось, что еще как-то можно было бы понять, — нет, она предательски отлетела и закатилась куда-то. Я попыталась проследить траекторию ее движения, но тут Ян перестал держать себя в руках, и нам стало не до пуговицы.
Впрочем, я минут через пять опомнилась и зашипела, отдирая от себя его горячие руки:
— Нет, не здесь же, черт тебя дери, мамуля может войти!..
Следующие минуты две или три рот у меня был залеплен поцелуем, а когда я наконец вывернулась и вскочила, было уже поздно: в дверях стояла мамуля.
— Все-таки кто-нибудь хочет кофе? — спросила она, пронзив меня ледяным взором. — У меня там осталось примерно на полторы чашки.