[14] да князь Вячеслав Ярославич. Их и примем на княжение.
– Да они ведь, сам говоришь, дети еще совсем! – вздыхала хорошо одетая посадская баба, жена какого-нибудь зажиточного ремесленника или мелкого купца. – Какие из них князья?
– А вот такие! Это у тебя дети – дети, а у князей и дети – князья! – вразумил ее отец Никодим, не замечая раздавшихся вокруг смешков. – А пусть хотя бы и дети! Пусть сидит у нас род князя Изяслава, при нем мы от киевской кабалы избавимся!
– Да какая нам от них защита, от мальцов? Ни войско вести, ни на княжьем совете слово сказать!
– А зато сами мы их воспитаем, как родных сынов, научим, как на благо Берестья стараться!
– Да ты что, отец Никодим, сдурел совсем! – напустилась на него другая баба. Была она уже в годах, хорошо одетая, с нарядно расшитым очельем[15], широкая, могучая, сама чем-то похожая на воеводу. – Народ к измене подбиваешь, да прямо на торгу! Город Берестье издревле Киевской земле принадлежал, а ты что же, отделяться задумал? Окстись! Князь Юрий Вячеславу Туровскому зять, киевскому Владимиру родич, потому и сидел здесь. А Ярославцевы дети нам не надобны!
– Да вон Владимир-город принял на княжение Ярославца Святополчича, так в осаде с ним насиделся, и голодом их морили, и приступами брали, и села у них жгли, землю разорили совсем! – поддержал ее какой-то посадский. – Отступились владимирцы, прогнали Ярославца. А мы его детей к себе позовем! Уж лучше бы князь Юрий оставался, где есть. А то теперь станет с тестем воевать, и нас в покое не оставят!
– Так что ж теперь делать, матушка, Евдокия Бориславна? – крикнул развеселый мужик, молодой и кудрявый, но с утра уже хмельной и по виду беспутный. – Цепью за ногу, что ли, прикуем князя Юрия?
– Язык тебе приковать, Вереська! – Боярыня в досаде махнула на него рукой. – Люди только с обедни идут, а ты уж угостился где-то! Работал бы лучше! А потом вот такой же хмельной на вече пойдешь да будешь там орать от большого ума!
– Тебя, матушка, в боярской думе заждались! – продолжал веселиться Вереська.
– Я-то в думу не пойду, а вот Далимыслу Яруновичу скажу – уж лучше нам теперь из Владимировой киевской родни кого-то в князья себе звать, только бы не воевать. Не до войны нам теперь.
– Если кто нас оборонит от Владимира, то разве Изяславичи! – возражал ей другой мужик. – А если, как ты говоришь, век из кабалы не выберемся, так и будем у стремени чьего-то ходить!
– Да не в той мы силе, чтобы сами собой править, а так хоть миром обойдется!
– В чьи дела ты, баба, лезешь, хоть ты и боярского рода? Управляй своим домом, а в княжьи дела не лезь!
– Ой, какой воевода нашелся! – Евдокия Бориславна уперла могучие руки в широкие бока и придвинулась к обидчику. – Ты, Коряга, мни свои кожи, знай свои чаны да молись, чтобы твоих сыновей в ополчение не забрали с тобою вместе! Кричите на вече сами не зная что, сами на себя беды зовете, а потом удивляетесь – чем, дескать, мы Бога прогневили? А тем и прогневили, что своей же головой о своей же пользе подумать не умеете!
Народ гудел, каждый кричал свое. Берестье с давних времен принадлежало Киевскому княжеству и являлось его самой дальней западной точкой. По существовавшему уговору, нынешний берестейский князь платил Киеву дань и поставлял ему войско. Этими повинностями берестейцы были особенно недовольны: им были чужды тревоги Киевщины, постоянно осаждаемой половцами. Войско пригодилось бы и дома: слишком близко были польские владения, а польские короли вовсе не смирились с потерей этих земель. Но обладать Берестьем хотели бы и туровские князья, и владимирские, и князья Червонной Руси, лежавшей южнее. Пока во Владимире и Турове сидели родные сыновья киевского князя, никаких перемен для Берестья не предвиделось. Но если в Турове появится князь из другой линии, враждебной киевлянам, равновесие сил нарушится, Берестье сможет играть на взаимных противоречиях князей и выгадывать для себя более удобные и почетные условия.
– Дурни вы, дурни! – пыталась вразумить Евдокия Бориславна тех, кто жаждал свободы. – А про ляхов забыли? Ведь они под боком у нас, а дальше нас на запад никаких русских земель уже нет. Вот пойдет на нас ляшский король – Киев полки[16] пришлет, да и Владимир нас прикроет. А тогда что будем делать?
– С ляшским королем договор утвердим!
– Дочерей его замуж за наших князей молодых возьмем!
– Так он вам и дал! Выкуси-ка!
– Да и нельзя за Ярославцевых сыновей его дочерей брать – сам ляшский король на Святополковой дочери женат, его дети – Ярославцевым двоюродные, – поддержал боярыню сведущий монах, отец Феофан. – Церковь таких браков не дозволяет!
Боярыня Евдокия не нуждалась в союзниках и могла одна спорить со всей толпой, а если бы кто проявил непочтительность – и угостить своей крепкой можжевеловой палкой. Но мало кто соглашался с ее доводами, а если соглашался, то молчал, не желая переть против толпы. Плюнув, боярыня ушла домой – рассказать мужу и думать, что делать, если такие настроения возобладают и во время веча.
Споры захватили и торговую площадь, где сегодня во всех лавках ремесленники продавали наработанное за неделю, а купцы – привезенное из других земель.
– Понятное дело, что Туров хочет князя поменять! – разглагольствовал возле лавки с дорогими привозными тканями посадский старшина Суховей – длинный и сухой старик с тощей бороденкой, в долгополом буром кафтане. – Нынешний-то их князь – киевскому князю Владимиру родной сын. Как соберется киевский князь половцев воевать, или там Новград, или полоцких этих оборотней – подавай, сын мой послушный, войско мне и дружину! Так и будут вечно у стремени ездить! А мы и своим умом проживем!
– Мы-то тут при чем? – хмыкнул кузнец Меженя. Его лавка стояла напротив, на углу кузнечного ряда, но он, заслышав любопытный разговор, вышел и теперь стоял напротив Суховея, сложив руки на груди. В честь торгового дня он был непривычно умыт и хорошо одет в крашеную коричневую рубаху, подпоясан новым кожаным поясом.
– Ну, Туров. А хотя бы и мы тоже! – напал на него Суховей. – У меня сына да двух работников забрали в ополчение черниговского князя воевать, один без руки вернулся, у отца на шее теперь сидит, а второй и вовсе там сгинул! Не надо нам киевских князей! А будет в Турове князь Юрий – мы за ним как за стеной, про киевлян забыть можем. Не доберутся к нам оттуда емцы да мечники[17]!
– Так ведь под киевским князем порядка больше! – рассудительно заметил хозяин лавки, богатый гость Святозар Буянович. – Чуть где какая война, киевский князь по правде разбирает, кому какой следует стол. А от войны одно разоренье, ни по какой дороге не проедешь, да и торговли никакой.
– Это верно, это да! – заговорили вокруг. – Вон, в прошлое лето под Владимиром что приключилось, какая уж тут торговля! Гробами разве что!
– Так ведь Киев нас воевать и тянет! – не унимался Суховей.
– А то у нас без Киева воевать некому! – хмыкнул Меженя. Он-то хорошо знал, кто и зачем заказывает у него оружие, а Суховея считал просто болтливым дураком. – Под Владимиром-то князь Ярославец воевал да перемышльские Ростиславичи, Киева там и близко не было! А вот подошел бы киевский князь с полками – может, и одумался бы Ярославец, да и сам теперь был бы жив!
– Не до того теперь киевскому князю! – вздохнул старичок с посохом, в линялой ряске и с берестяным коробом за спиной. – Стар он, князь Владимир Всеволодович. На восьмой десяток завернул! Не воевать ему уже, сынки!
– Тебе, дед, не меньше, а вона какой прыткий! – засмеялась молодая женщина с круглым загорелым лицом, оттененным белым повоем[18]. – Не из Ерусалима бредешь?
– Так далеко не сподобил Господь побывать, а из Киева как раз иду, – кивнул старик. – И там говорят: плох уже князь Владимир.
– А если плох, то скоро туровского князя на его место попросят! – крикнул из лавки напротив купец Малята. Ему было плохо слышно, и он перевесился через прилавок, не забывая придерживать нитки разноцветных стеклянных бус. – Ведь князь Вячеслав у него старший сын?
– Нет, старший – Мстислав, он в Новгороде, – поправил бывалый человек Святозар Буянович.
– Ну, тогда, как помрет князь Владимир, Мстислав на его место, а Вячеслав – в Новград перейдет!
– Да ну тебя, помрет! – Сразу несколько женщин замахали на него руками и закрестились. – Сплюнь, накаркаешь!
– Да, может, все это еще болтовня одна! – сказал Меженя и пошел прочь с таким досадливым видом, что, дескать, вот заставили время терять из-за таких пустяков. – Может, и не звали князя Юрия ни в какой Туров…
– Звали, а вот звали! – возмущенно закричала ему вслед молодая девушка с очень длинной светлой косой. – Давайте я лучше расскажу, я всю правду как есть знаю!
Одета она была очень хорошо: нижняя рубаха из тонкого беленого полотна украшена широкими полосами вышивки на подоле и на узких рукавах, верхняя рубаха из настоящего заморского шелка, зеленого, как молодая травка, с блестящей золотой вышивкой на подоле. Сверху – красивый теплый кожушок, отороченный черным соболем, а височные кольца, вплетенные в тонкие косички над ушами, блестят светлым серебром. Не смущенная всеобщим вниманием, девушка бойко рассказывала:
– Приехали бояре, все такие важные, человек восемь, а может, десять. Приехали и прямо в ноги Юрию Ярославичу упали: пожалей нас, говорят, сирот беззащитных, бесприютных! Весь город Туров, говорят, нашими устами тебя умоляет: приди и владей нами, а мы ни в чем из твоей воли не выйдем и будем служить тебе, как дети отцу!
– А как же туровский князь? – недоумевал мужик в войлочной шапке, видно приехавший из села и в княжеских делах соображавший туго. В опущенной руке он держал мешок с лямками, где было то ли зерно, то ли еще какой-то товар на обмен. – Или помер?