да майнцский архиепископ, опасаясь, что народ, обращенный недавно в христианство, вернется к старым безбожным обрядам, погибнет, отправил послов к папе. Он просил папу, чтобы тот или вернул осиротевшей Пражской церкви пражского епископа, или соизволил бы назначить нового. И так как раб божий Адальберт с разрешения папы был освобожден уже от обязанности надзирать за паствой и пребывал в монастыре св. Алексея, общаясь там с небесной знатью при милом ему дворе земного рая, то
Сам преподобный отец и верный заветам аббат[237]
Дружески стали печаль уговорами так унимать:
«О, дорогой сын, любимый брат! Умоляем тебя, во имя любви к богу, заклинаем во имя любви к ближнему: соизволь вернуться в твой приход, возьми правление над своими овцами. Если они послушают тебя, то слава богу, если не послушают, то избегающих тебя — сторонись, но и погибели с ними не страшись. Разрешаем тебе тогда проповедовать у чужих народов». Епископ, весьма обрадованный тем, что ему разрешено проповедовать у язычников, к большому огорчению братьев оставил их. Вместе с весьма рассудительным человеком, епископом Нотарием[238], он явился во дворец майнцского архиепископа и просил его через послов узнать, желает ли его стадо опять принять его [своим пастырем].
О том, что ответила Адальберту паства, по какой причине она его не приняла, к каким народам он затем отправился, сколь благоразумно он провел дни своего епископства и какими добродетелями отличался, узнает тот, кто почитает его житие или [историю] мученичества.
И не пристало уж мне, что сказано, вновь повторять.
Тогда Страхквас, брат князя, о котором мы упоминали выше[239], убедившись, что народ как будто справедливо и правильно изгнал своего епископа, сам воспылал тщеславным стремлением [захватить] епископство. А так как нетрудно заставить кого - либо сделать то, что он желает, то народ тотчас же возвел на епископскую кафедру этого невежду и негодного обманщика. Сколь часто господь допускает, по предвидению своему, чтобы возрастала сила дурных людей, так и при этом неправильном избрании верх взяли проделки зятя Цереры. Ведь Страхквас этот был человеком тщеславным, притязательным в отношении одежды, по образу мыслей рассеянным, к тому же неряшливым в делах. Кроме того, это был человек с блуждающими глазами, пустослов, нравом — притворщик, отец всех заблуждений и предводитель скверных людей во всех их плохих делах.
Больше писать о Страхквасе, епископе мнимом, мне стыдно.
Вместо многих слов достаточно будет немногих[240]. Страхквас прибыл к майнцскому архиепископу. После того, как было совершено все, что полагалось по уставу, после того, как было произведено испытание [новому] епископу и хор запел литанию, архиепископ в облачении пал ниц на ковер перед алтарем. Вслед за этим Страхквас, которого посвящали в епископы и который сам стоял между двумя епископами, упал посередине на колени и — о, страшная судьба! — в то время, когда Страхквас простерся, его настиг дьявол. И то, что втайне ему когда - то предсказал раб божий [Адальберт], произошло перед всем духовенством и пародом. Да будет довольно того, что сказано[241].
31
В лето от рождества Христова 996. После того, как славный знаменосец Христов, епископ Адальберт, залучил в сети веры Венгрию и Польшу, после того, как он посеял слово божье в Пруссии, он счастливо окончил свою жизнь, приняв мученичество ради Христа в пятницу 23 апреля[242]. В том году пасха была 25 апреля.
В лето от рождества Христова 997. Часто упоминаемый нами князь Болеслав, видя, что Пражская церковь лишилась, своего пастыря, направил послов к императору Оттону III[243] с просьбой, чтобы тот дал Пражской церкви достойного пастыря; он просил сделать это, дабы паства, недавно обращенная в христианство, не вернулась к прежним ложным и неправедным обычаям. [Болеслав] извещал, что во всей Чехии в данное время нет духовного [лица], достойного стать епископом. Вскоре августейший император Оттон, очень рассудительный как в духовных, так и в светских делах, пошел навстречу их просьбе и стал весьма серьезно размышлять, кому из своих священников лучше всего поручить столь трудное дело. При королевском дворе находился в то время как раз капеллан по имени Тегдаг[244], человек честный, хорошего нрава, весьма образованный в области свободных искусств. Родом он был сакс, но славянский язык знал превосходно. Поскольку [сама] судьба указывала на него, то весь имперский совет и сам император с большой радостью избрали его первосвященником Пражской церкви и послали его к майнцскому архиепископу, поручая тому быстро посвятить [Тегдага] в епископы.
В лето рождества Христова 998, 7 июля Тегдаг был посвящен в епископы[245]. Духовенство Пражской церкви и народ приняли его с почетом и с радостью возвели на епископскую кафедру, что сбоку у алтаря св. Вита. Князь весьма благосклонно отнесся к этому, так как добрый пастырь нравился пастве и она приняла его радостно.
32
Сиятельнейший князь Болеслав правил княжеством после смерти своего отца в течение 32 лет[246]. Во всем, что касалось справедливости, католической веры и христианской религии, он был ревностным исполнителем. Никто не мог получить у пего духовную или светскую должность за деньги. Как свидетельствуют его деяния, Болеслав был самым победоносным из победителей в сражениях, самым снисходительным человеком по отношению к побежденным и выдающимся ревнителем мира. Самое большое богатство он усматривал в военном снаряжении, самой его большой страстью было оружие. Ибо твердую сталь и оружия треск больше любил он, чем золота блеск, ко всем достойным был он мил, людей никчемных не любил, снисходительно он относился к своим людям, для врагов же был грозным[247]. В жены себе этот славный князь взял Гемму[248]. Род Геммы превосходил остальные знатностью и, что более похвально, превосходил их благородством нравов. От Геммы [Болеслав] имел двух сыновей, выдающихся по способностям — Вацлава и Болеслава. Вацлав, однако, еще в детстве сменил тленную жизнь на вечную. А Болеслав после смерти отца вступил на княжеский престол, о чем будет рассказано дальше.
33
И случилось, что когда приблизились последние дни вышеупомянутого князя Болеслава и ему предстояло сменить земную жизнь на вечную, он призвал своего сына, остававшегося в живых и носившего такое же, как и он, имя. В присутствии супруги Геммы и большого числа знатных людей Болеслав, насколько это позволяли ему силы, обратился к своему дорогому сыну с такими словами, прерываемыми рыданиями: «Если бы мать могла наделить своего ребенка мудростью так же, как она кормит его своим молоком, над всем живым была бы власть людского рода и не царила бы природа. Однако господь предоставил некоторые свои дары таким людям, как Ной, Исаак, Товий и Матфей, благословил только тех, кого они благословили, и наделил упорством тех, кого они предопределили к хорошей жизни. Так и сейчас, сын мой: если бы не милость святого духа, то мало пользы было бы от мних хвастливых слов. Ибо говорит господь: «Я сделал себя князем, но ты не возгордись, а будь как один из них». Это значит: если ты считаешь, что ты превосходишь других, то помни, что ты так же смертей, не кичись славой своего положения, благодаря которому ты стоишь выше других в земной жизни, но помышляй о том, что ты возьмешь с собой в могилу; запечатлей в своем сердце этот завет бога и не пренебрегай этим напутствием своего отца. Посещай часто церкви, почитай господа, уважай его служителей, не живи только своим умом, а больше совещайся с людьми, если они могут судить о тех же делах. Стремись быть угодным многим, однако смотри, кому. Все делай с друзьями, но прежде всего для них. Суди справедливо, но не без милосердия. Не презирай вдовы и странника, стоящих у твоей двери.
О монете заботу прими, да щади, береги ее вид[249].
Ибо государство, пусть очень сильное, быстро может превратиться в ничто вследствие порчи монеты. Есть же что - то в том, сын мой, что Карл[250], самый мудрый и могущественный король, с которым мы, люди очень скромные, не можем идти в сравнение, что он, решив возвести после себя на престол своего сына Пипина[251], взял с него страшную присягу: не портить вес и достоинство монеты, не допускать обмана в ней. И действительно, никакое бедствие, ни чума, ни повальная смертность, ни опустошение страны вследствие грабежей и пожаров, совершенных неприятелем, не наносят божьему люду больше вреда, чем частая смена и коварная порча монеты. Какое бедствие, какие дьявольские козни столь беспощадно могут повергнуть в нищету и истощить и погубить христианский люд, что еще может нанести такой вред, как порча князем монеты. Вслед за ослаблением правосудия и усилением несправедливости силу берут не князья, а преступники, не правители божьего люда, а вымогатели лихие, люди самые алчные и злые, не боящиеся всемогущего бога: трижды и четырежды в год меняя монету, они сами, на погибель божьего люда, оказываются в сетях дьявола.