Такими недостойными ухищрениями, таким пренебрежением законов эти люди сужают границы княжества, которое я, по милости бога и благодаря могуществу народа, расширил до гор за Краковом[252], называемых Татрами.
Слава и честь короля — богатство народа его,
В тягость всегда королю бедность народа его».
[Князь Болеслав] хотел сказать еще многое, но последний час сковал уста князя и, прежде чем он смог что - либо сказать, он почил в бозе. Великий плач поднялся над ним, день же его смерти 7 февраля, в лето от рождества Христова 999.
34
В том же году Гауденций, он же Радим[253], брат св. Адальберта, был посвящен в епископы Гнездненской церкви. О том, насколько славный князь Болеслав II, поистине еще и сегодня достойный оплакивания, — да будет благословенно имя его, — с помощью меча расширил границы своего княжества[254], об этом свидетельствует апостольская власть в грамоте Пражского епископства[255]. После смерти [Болеслава II] ему в княжестве наследовал сын его, как было уже сказано, Болеслав III[256]; но он не имел отцовской удачи и счастья в делах и не сохранил достигнутых границ. Ибо польский князь Мешко[257], коварнее которого не было другого человека, вскоре с помощью хитрости захватил город Краков и всех чехов, которых застал там, уничтожил мечом. Князь Болеслав имел от благородной супруги двух сыновей: Ольдржиха и Яромира[258]; оба были гордостью матери.
Рос Яромир молодой один при отцовском дворе,
а Ольдржих был помещен при дворе императора Генриха[259], чтобы познать нрав, коварство и язык немцев. Спустя некоторое время оба [князя] — вышеупомянутый князь Мешко и Болеслав — сошлись в условленном месте на совещание. После обоюдных заверений в установлении между ними мира, что оба подтвердили присягой, князь Мешко пригласил Болеслава к себе и просил удостоить таим присутствием на пиру. [Болеслав], будучи человеком голубиной души, человеком беззлобным, ответил, что хочет делать все по совету друзей. Но какая беда может нанести больший вред, чем расположение врагов? Так как [Болеслав] не мог идти наперекор коварным их козням и наперекор своей судьбе, — о, это предчувствие князя! — то он призвал к себе наиболее благородных, тех, кого и ни предполагал оставить в княжестве [на время своего отсутствия] и кого считал самыми верными себе, и обратился к ним со следующими словами: «Если бы со мной что - нибудь случилось в Польше, что было бы вопреки вере и надежде, то я вверяю под ваше покровительство моего сына Яромира и оставляю его князем вместо себя». Сделав такие распоряжения, касающиеся княжества, он идет ослепленный на верное ослепление и вступает сопутствуемый дурными предзнаменованиями в град Краков на пир к вероломному князю Мешко. И тотчас, во время трапезы, были нарушены и мир, и доверие, и закон гостеприимства: князь Болеслав был схвачен и ослеплен; людей, сопровождавших его, или умертвили, или посадили в темницу. Между тем и домашние недруги князя Болеслава, из ненавистного и коварного рода Вршовцев[260], стали творить мерзкие преступления, неслыханные испокон веков. Первым среди них, как бы главой и зачинщиком злодеяний был Коган, человек особенно преступный и самый худший из всех дурных людей. Этот [Коган] и его родственники, люди недобрые, придя с сыном князя, Яромиром, на охоту в местность Велиз, узнали из слухов о том, что произошло с князем [Болеславом] в Польше, и сказали: «Что ты такой за человечишко, что сам, будучи хуже морской травы, хочешь еще стоять над нами и называться господином. Неужели между нами не найдется человека лучшего, который был бы более достоин господствовать над нами?» О, злой разум, о, негодная душа! То, о чем трезвые люди думают, то пьяные делают. Ибо жестокость их усилилась от выпитого вина, и они напали на своего господина, раздетым повалили навзничь и грубо связали по рукам и ногам; пригвоздив его копьями к земле, они стали прыгать через тело своего господина и играть в военные игры. Один из слуг по имени Говора, увидев все это, поспешно бежал в Прагу
И обо всем, что случилось, он князя друзьям рассказал.
Немедля он повел их на место безобразного зрелища. Когда те, что творили жестокую расправу, увидели стремительно приближающихся вооруженных людей, они, подобно летучим мышам, скрылись в лесу. Прибывшие застали князя полумертвым, жестоко искусанным мухами; над голым телом его, подобно рою пчел, носилась туча мух. Люди развязали [князя] и, положив его на повозку, отправили в город Вышеград. А слуге князя, его достойному всякой хвалы другу Говоре, была оказана такая милость: повсюду на торгах через глашатая было объявлено, что как сам Говора, так и его потомки навечно зачисляются в ряды благородных и родовитых. Кроме того, ему было пожаловано звание ловчего, которое связано с владением двором Збечно[261]; с тех пор и до сего времени, потомки [Говоры] владеют этим двором.
35
В то время как все это происходило в Чехии, князь Mешко пришел с сильным отрядом поляков, вторгся в город Прагу; и в течение двух лет, а именно: с года от рождества Христова 1000 по год рождества Христова 1001 владел им[262]. Однако город Вышеград сохранил верность своему князю и остался бесстрашным и неприступным. Тогда же князь Мешко отправил послов к императору. Предлагая громадную сумму денег, [Мешко] просил его заключить, в оковы и посадить в тюрьму сына князя Болеслава - Ольдржиха, который в то время был в распоряжении императора. О, непреоборимая жажда золота! Куда девалось могущественное право Римской империи? Движимый желанием обладать золотом, прельщенный грудой золота, император послушался князя и стал тюремщиком, палачом, чужого золота царем. И нет ничего удивительного в том, что [император] послушался князя. Ведь и в наше время Вацек, что родился у сельской мельницы, привел в Чехию — о, позорное деяние! — как борзую на золотой цепи, могущественного короля Генриха III.[263]
Что велит раб из рабов, то исполнит господин из господ: король бросил в тюрьму Борживоя, князя поистине справедливого, связав его по рукам и ногам, как будто он был человеком враждебным и лживым. Но обо всем этом в своем месте будет сказано подробнее[264].
36
В лето от рождества Христова 1002[265]. В то время, когда Христос обратил уже свое внимание на чехов и св. Вацлав стал оказывать им помощь, князь Ольдржих вернулся на родину. Нам неизвестно, бежал ли он тайно, или был освобожден по приказу императора. Ольдржих вступил в сильно укрепленный град Држевице[266] и оттуда послал преданного себе воина в Прагу, велев ему по прибытии туда внезапно среди ночи затрубить в рог и тем устрашить беспечного врага. Верный слуга немедленно исполнил приказание: поднявшись ночью на возвышенное место среди града, которое называется Жижи[267], он протрубил и громким голосом неоднократно прокричал:
«Поляки бегут в постыдном смятенье; нападайте же, чехи, бросайтесь в сраженье». При этих словах ужас и страх охватили поляков. Произошло это по божьему провидению и при посредничестве св. Вацлава. [Поляки] бросились бежать: одни, забыв обо всем, в том числе и об оружии, голыми вскакивали на неоседланных коней и обращались в бегство; другие, прямо с постели, устремлялись наутек без панталон. Некоторые при бегстве попадали с моста, так как враги намеренно его сломали; некоторые, убегавшие по крутой дороге, как в народе говорится, через хвост города, были задавлены в узких воротах из - за тесноты. Сам князь Мешко едва выбрался с немногими людьми. Все происходило так, как это бывает, когда люди бегут от страха: они вздрагивают при первом шелесте, и трепет увеличивает их страх. И хотя никто их не преследовал, им казалось, что сами скалы и стены кричат позади них и следуют по пятам бегущих. На следующее утро князь Ольдржих вступил в город Прагу и, поддавшись коварным внушениям внутренних недругов, о которых мы говорили выше[268], на третий день ослепил своего брата Яромира[269]. У князя Ольдржиха не было потомства от законного брака, так как жена его была бесплодна, но он имел прекрасного сына от одной женщины, по имени Вожена из рода Кржесины, которого он назвал Бржетиславом[270]. Возвращаясь однажды с охоты через одну деревню, [Ольдржих] увидел у колодца женщину, стиравшую белье. Окинув ее взглядом с головы до ног, Ольдржих почувствовал в груди сильный любовный жар. Женщина эта отличалась своей осанкой, была яснее снега, нежнее лебедя, белее старой слоновой кости, прекраснее сапфира. Князь тотчас послал за нею и взял ее в жены. Но старый брак он не расторг, ибо в те времена, если кто желал, мог иметь и двух и трех жен; для мужчины не было грешно увести жену другого, а для женщины не было грешно выйти замуж за чужого мужа. Если мужчина удовлетворялся одной супругой, а женщина одним мужем, что теперь считается целомудренным, тогда считалось позорным: люди жили как глупые животные, пребывая в общем браке.