[373]. До сих пор еще живет римский император и пусть живет. Ты сам становишься им, когда присваиваешь себе власть и жалуешь епископский посох и перстень голодному псу. Но [знай]: ни ты, ни твой епископ не останетесь безнаказанными, пока живет Койата, сын Вшебора».
24
Тогда Смил, сын Вожена, правитель города Жатец, вместе с Койатой взял за руки Конрада, Оттона и Яромира и сказал: «Пойдемте, посмотрим, что сильнее: хитрость и притворство одного человека или справедливость и удивительное терпение трех братьев, которых объединяет одинаковый возраст, единая воля, единое могущество и которых поддерживает большинство воинов». В лагере началось сильное волнение среди народа. «К оружию! К оружию!» — стали кричать некоторые. Опрометчивое избрание нового епископа было всем ненавистно. Вследствие этого большая часть войска перешла к трем братьям и расположилась лагерем у града Опочно[374]. Так как другая часть воинов ушла в лес еще до этого, то князь, видя, что он как бы покинут и не защищен от наступления братьев, стремительно бежал, опасаясь, что братья прежде него захватят Прагу и город Вышеград. Однако с пути своего он отправил к братьям посла, через которого заявил им: «То, что произошло, я сделал не благодаря красноречию Койаты, сына Вшебора, и не благодаря Смилу, сыну Божена, у которого на языке мед, а на сердце яд. На все это я пошел по их же дурным и коварным советам. Уж я их ..если буду жив! Но сдержусь, памятуя об отцовском завещании, о клятве, данной ему, я сделаю то, чего от меня требуют справедливость и любовь к братьям. Только следуйте за мной к городу Праге». [Братья], подойдя [ближе], раскинули лагерь на лугу у деревни Гостиварж[375] и послали посла узнать у князя, не хочет ли он подтвердить свои слова делом. Он принял их миролюбиво, возвел в епископы своего брата Яромира и после того, как они обменялись друг с другом клятвами, отпустил Конрада и Отгона с миром в Моравию. Несмотря на то, что Смил и Койата выступили в деле между князьями правильно и справедливо, князь наверняка покарал бы их, как врагов государства, без всякого разбирательства дела, если бы они ночью не спаслись бегством. Это избрание [епископа] произошло в лето от рождества Христова 1068, когда солнце вступило в 25 часть созвездия Близнецов.
25
Князь Вратислав[376] без промедления послал к императору Генриху[377] графов Севера, Алексея, Маркварда Немца, а также своего брата Яромира, которого уже избрали [епископом]. Прибыв в город Майнц[378] накануне праздника св. Иоанна Крестителя, посланные застали императора за обсуждением имперских дел с епископом и князьями и, представив избранного [епископа], обратились от имени князя и всего народа с просьбой, чтобы император соблаговолил подтвердить это избрание своей властью. Удовлетворяя их просьбу, император 30 июня, в понедельник, вручил [новому епископу] перстень и пастырский посох; в ближайшее воскресенье, 6 июля, майнцский архиепископ посвятил Яромира в епископы, дав ему новое имя — Гебхард.
В тот же день [посланные] переправились [обратно] через Рейн. [И тут], когда один из рыцарей Яромира, Вильгельм, сидел после обеда на берегу [Рейна], опустив ноги в реку, к нему сзади незаметно подошел новый епископ. Не зная, что в этом месте река глубокая, он толкнул [рыцаря] в волны Рейна, сказав: «Ну-ка, дай я тебя, Вильгельм, окрещу еще раз». Оказавшийся в воде рыцарь надолго погрузился в нее, затем вынырнул и, крутя головой и захлебываясь, крикнул: «Если ты, епископ, крестишь таким образом, то это большое сумасбродство». И если бы [рыцарь] не умел плавать, то в один и тот же день епископ Гебхард и получил бы и потерял бы епископство.
26
Прибыв в Прагу, Яромир, согласно обычаю, в тот же день занял епископскую кафедру; чин настоятеля этой церкви он пожаловал своему капеллану Марку[379], который вел свою родословную от знатных предков и по происхождению был немец; умом он превосходил всех, кто имелся тогда в Чешской земле, ибо он был большим знатоком в области свободных искусств, блестящим толкователем священного писания, великолепным наставником в христианской вере и церковных законах и мог считаться и действительно был учителем многих магистров. Это он своими знаниями наставил и установил порядок во всем, что относится к церкви и благочестию, к монашескому устройству и церковному достоинству. Ибо раньше люди, [занимавшиеся церковными делами], не были монахами и канониками были лишь по названию. Невежественные, необразованные, они отправляли церковную службу в светской одежде, а жизнь вели подобно безрассудным людям или животным. Марк, муж благоразумный, стал наставлять их своими проповедями и своим личным примером. Подобно тому, как собирают цветы на лугу, он отобрал из большого их числа лучших. С божьей помощью [Марк] создал общину из 25 братьев, снабдил их церковной одеждой, какую носят согласно уставу[380], давал им одинаковую пищу и питье. Нередко, однако, случалось, что вследствие небрежности слуг или какой-либо оплошности наставников снабжение братьев пищей прерывалось, и поэтому часто братья досаждали [Марку] своими жалобами. Желая угодить им во всем, Марк оставил себе из их десятины четвертую часть, а остальные три четверти разделил между братьями таким образом, что каждый брат ежегодно получал 30 мер пшеницы и столько же овса; кроме того, каждую неделю, без всякого перерыва, 4 динария на мясо. О делах [Марка], угодных богу, можно было бы сказать и больше из того, что достойно повествования, но я предпочитаю лучше умолчать обо всем, чем из многого сказать лишь немногое. Этот, блаженной памяти, настоятель стоял во главе своего прихода 30 лет. 14 ноября Марк
Царство мрака покинув, в царство света навеки ушел,
с тем, чтоб уж там получать доход со своего таланта.
Рассуждая, однако, о наших доходах, мы, потеряв дорогу, далеко отошли от начатого дела. Вернемся теперь к тому, что мы обещали [рассказать] и, посмотрим, в чем же была причина столкновения, которое разразилось между двумя ангелоподобными людьми. О, жадность и мирское тщеславие, эта ужасная язва, гибельная для человеческого рода. Соблазнов их не могут избежать даже служители бога!
В лето от рождества Христова 1069.
27
В лето от рождества Христова 1070. 8 июня епископ Гебхард освятил свою церковь в новом дворе, по названию Жерчиневес.
В лето от рождества Христова 1071.
В лето от рождества Христова 1072.
В лето от рождества Христова 1073.
После того, как епископ Гебхард убедился, что труды его напрасны, что ни просьбами, ни подарками, ни через друзей он не может убедить своего брата Вратислава взять обратно свое решение, удалить епископа Яна и объединить опять оба епископства[381], он, подобно Прометею[382], обратился к другой хитрости. Он сказал: «Хотя в течение вот уже 5 лет или того более, я не мог достичь с помощью просьбы того, чего хочу, но, бог свидетель, сделаю то, чего добиваюсь, и пли объединю оба епископства, или их обоих лишусь». Он тотчас же отправился в свой двор, что у Секиржкостела, в Моравии. Свернув с пути явно со злым умыслом и делая вид, что хочет проведать своего брата[383], [Яромир] в действительности направился к епископу Яну в город Оломоуц. Тот, приняв его, как подобает гостеприимному хозяину, сказал ему: «О, если бы я знал. о твоем посещении, я подготовил бы еду, достойную епископа». А Яромир, подобный львице, которую терзает голод, меча гневные взоры на Яна, ответил: «Для еды найдется другое время, теперь же надо поговорить о другом. Пойдем-ка, выберем укромное место для разговора». Епископ [Ян], не подозревая, что может случиться, повел того в свою спальню. Все выглядело так, как будто кроткий ягненок ведет в овчарню бешеного волка и добровольно отдает себя на растерзание. Когда Яромир увидел у постели [Яна] объедки сыра, тмин и лук на блюдце, а рядом сухой хлеб — все, что случайно осталось от вчерашней трапезы епископа, — Яромир пришел в крайнее негодование, как будто обнаружив большую и заслуживающую наказания провинность [Яна]. Яромир сказал ему: «Почему ты живешь так скупо? Для кого ты, несчастный нищий, бережешь? Клянусь, неприлично епископу жить в скупости!» Что же затем? В своей ярости гость забыл о духовном звании, об узах братства, о человечности. Подобно тому, как леопард хватает зайца или лев — ягненка, так и Яромир, схватив обеими руками своего брата епископа за волосы, высоко поднял его и бросил на пол, как пучок соломы. И вдруг те, кто были приготовлены к этому преступлению, набросились на Яна: один сел ему на шею, другой на ноги, а третий стал избивать, приговаривая, насмешливо: «Учись страдать, столетний младенец, похититель чужой паствы». Смиренный же монах в то время, как его избивали, пел, как привык в монастыре: «Сжалься надо мною, боже»[384]. И какой же великой потехой и радостью было все это для злого духа, который смеется лишь тогда, когда видит, что кто-нибудь творит зло. Подобно жестокому рыцарю, который, дерзко ворвавшись среди ночи в лагерь врагов, нападает враждебно на спящих и стремглав убегает, чтобы не быть схваченным, епископ Яромир, обесчестив своего брата, усладив желчь своего бесчестия, покинул город и отправился на свой двор, куда раньше держал путь.