42
[Гебхард] имел во время поста такой обычай: одетый обычно снизу во власяницу, а поверх нее в епископское облачение, днем он вызывал умиление у людей, ночью же он одевал мешковину, тайком входил в церковь, опускался на пол и читал молитвы до тех пор, пока обильный поток его слез не увлажнял землю. Затем он поднимался с пола, чтобы оказывать благодеяния. Прежде чем службу начать, спешил он щедро в беде помогать тем несчастным, кто у церкви стоял и здесь епископа ждал. То же самое он делал, закончив службы. По окончании утреннего богослужения Гебхард разделял между бедными 40 четвертей хлеба и столько же соленой рыбы или какой-нибудь другой пищи. Наконец, с наступлением рассвета, омыв двенадцати, по числу апостолов, паломникам ноги, между ними
Он по двенадцать монет сам разделял ежедневно.
Усадив их в отдаленной избе, или хижине, сам подавал им что нужно, правой рукой благословляя их еду и питьё. Затем он шел за общий стол, где у него кормилось сорок нищих. Равным образом он установил, чтобы при его кафедре в Праге ежедневно кормили по сорок бедняков, а два раза в год одевали столько же бедняков от ремешков на обуви до завязок на шапке. Он раздавал также щедрые дары некоторым захожим странникам и бедным священникам, за что те были обязаны оставаться у него в течение всего поста и читать молитвы за живых и мертвых. За каждой обедней, сколько бы их ни служилось в течение дня в часовне,
Денег он по три монеты всем раздавать повелел.
Каждое воскресенье он клал на раку со святыми останками по 12 монет, в апостолические и в другие большие праздники по 200 серебряных монет. О, здравомыслящий читатель, если тебе интересно знать, насколько он был щедрым, знай, — что он никогда не носил епископский плащ в течение целого года: один зимний плащ он отдавал своим капелланам на пасху, а другой, летний, отдавал им в праздник св. Вацлава; таким же щедрым он был при раздаче и других даров[431]. После его смерти, в лето от рождества Христова 1091, 4 марта, как король Вратислав, так и все духовенство и весь чешский народ избрали епископом Козьму[432]в правление императора Генриха III. Но [император] был в то время занят имперскими делами в Лангобардии.
43
В том же году, 23 апреля, в среду, на второй неделе после пасхи, сгорел монастырь святых мучеников Вита, Вацлава и Адальберта в городе Праге. В том же году король Вратислав был сильно разгневан на своего брата Конрада, так как тот, памятуя о взаимной любви, покровительствовал сыновьям своего брата Оттона, Святополку и Оттику. Король, лишив их отцовского наследства, передал город Оломоуц и другие города своему сыну Болеславу. Некоторое время спустя, 11 августа, [Болеслав] был застигнут преждевременной смертью в названном городе[433]. Так как три брата, а именно — Яромир, Оттон и Конрад, пока были живы, были единодушны, то [король] никак не мог их поссорить и, подобно льву, который, говорят, испугался трех бычков, стоявших перед ним со сдвинутыми рогами[434], никогда не осмеливался напасть на своих братьев. Но когда он увидел, что после смерти братьев Конрад остался один и не располагает уже братской помощью, он вторгся со своим войском в Моравию, намереваясь изгнать Конрада и из этой области, которая была ему и предопределена судьбой и принадлежала по праву наследства, оставлена ему отцом. [Войско] подошло к городу под названием Брно. Король, окруженный вельможами страны, решил обложить город осадой и стал размечать места, где каждому из его комитов разбивать шатер. Тут один управитель[435]Здерад, человек коварный, бросив взгляд на короля, задел насмешливыми словами Бржетислава, стоявшего среди вельмож, окружавших короля: «Господин король, — сказал он, — если уж сын твой любит летом резвиться и купаться в реке, так пусть он тогда и раскинет со своими людьми, если соизволит твое величество, [свой шатер] у реки по эту сторону города». [Здерад] сказал это потому, что в свое время в стране саксов на названного юношу, когда он в полдень купался в реке, напали враги, о чем мы рассказывали выше[436]. Слова эти глубоко запали в душу юноши, причинив ему боль не меньшую, чем рана, нанесенная в сердце ядовитой стрелой. Печальный, он ушел в лагерь и не притрагивался к пище, пока не зажглись звезды. Темной ночью он созвал своих людей, раскрыл им рану своего сердца и стал с ними советоваться — каким образом отомстить ненавистному управителю. В ту же ночь он отправил к своему дяде, Конраду, послов с извещением о нанесенном ему бесчестии и о том, кто нанес его. [Бржетислав] спрашивал у дяди совета, что следует делать? Тот ответил: «Если ты отдаешь себе отчет в том, кто ты есть, то ты не должен бояться затушить огонь, который обжигает меня, не меньше, чем тебя. Пренебрегать этим было бы непохвально». Для Конрада не было тайной, что все это король делал по совету Здерада. Когда посол передал Бржетиславу слова дяди, все обрадовались и согласились с мнением князя, и восхваляли его, как если бы этот совет исходил от бога. Ибо они сами советовали раньше то же самое. Что же еще? Ночью они обсудили, что утром [затем] совершили.
44
На рассвете Бржетислав отправил сказать упомянутому управителю, что желает встретиться с ним, где тому будет угодно, чтобы иметь с ним тайный совет. Управитель не подозревал ничего плохого и, взяв с собой комита Држимира, отправился с ним вдвоем к Бржетиславу. Увидев их издали, юноша бросился им навстречу на расстоянии полета камня. ибо он договорился со своими воинами о том, что, как только он кинет перчатку, те будут действовать, как обещали.
Бржетислав кратко перечислил оскорбления, нанесенные ему Здерадом, и сказал: «Я беру обратно обещание, которое тебе дал, и отказываю тебе в ручательстве». Повернув затем своего коня, Бржетислав бросил ему перчатку. И тотчас из рядов войска выскочили вооруженные, полные огня, юноши: Ножислав и его брат Држикрай, сыновья Любомира, и третий — Борша, сын Олена. [Каждый] был подобен разъяренному льву, который, вздыбив гриву и поджав хвост узлом, что на конце хвоста, бьет себя по заду и колет себя в грудь палкой, торчащей из-под хвоста, и бросается на все, что ему мешает. Тремя копьями они подняли, тщетно пытавшегося бежать, Здерада в воздух, затем бросили его на землю, подобно снопу, и стали топтать копытами лошадей, без конца нанося ему раны, и, наконец, копьями пригвоздили его тело к земле. Так 11 июня, коварная судьба, уготовив такую смерть,
Сбросила Здерада злого долой с колесницы своей.
Комит Држимир, бледный, примчался в лагерь и объявил королю о происшедшем. Один лишь король был опечален и оплакивал [Здерада], все же остальные хвалили юношу, хотя и не осмеливались делать это открыто. Бржетислав, отделив свой лагерь, перенес его за один из холмов, расположенный неподалеку; большая часть войска, храбрейшая, последовала за ним.
45
Меж тем жена Конрада, Вирпирк, одна из числа мудрых женщин, без ведома своего мужа явилась в лагерь короля. Когда об этом доложили королю, тот созвал своих вельмож на совет. Явившись по его повелению, Вирпирк стояла перед королем вся в слезах, и рыдания заглушали ее слова. Наконец, пересилив их, она сказала:
«Король мой, невесткой твоей я слыть недостойна теперь,
Но, встав пред тобой на колени, я с просьбой идти не боюсь».
Упав ниц, она стала молить короля. Затем, поднявшись по его приказу, [Вирпирк] продолжала: «Господии мой, король! В этих краях тебе нет никакого смысла вести войну. Путем сражения ты не одержишь никакой победы. И война твоя здесь — хуже внутренней войны. А если ты решишься выдать нас и наше имущество в качестве добычи своим воинам, ты повернешь свое же оружие против себя, ибо ты ограбишь твоего брата, которому ты обязан быть защитой. Кто нападает на своих, тот идет против бога. И в то время, как ты пытаешься любым способом начти добычу в отдаленных своих областях, я укажу тебе гораздо большее богатство расположенное в самой середине твоей страны. Ведь нигде ты не обогатишься в большей степени и нигде не обретешь ты большей славы, чем в Пражском подградье и на Вышеградской улице. Там [живут] иудеи, у которых очень много золота и серебра; там самые богатые купцы всех народов и самые зажиточные монетчики, там торг, на котором твои воины могут захватить весьма богатую добычу. И если ты хочешь увидеть, как горела Троя, то ты нигде не увидишь лучше, как свирепствует Вулкан, чем если будешь смотреть, как горят упомянутые города. И [тогда] ты скажешь: «Это мое». А кому принадлежит, по твоему мнению, то, что ты опустошаешь теперь? Разве мы и наше добро не принадлежим тебе? И если ты обрушишь молнию гнева только на жизнь своего брата, то это будет недалеко от того, чтобы прослыть тебе вторым Каином. Ведь никакого ущерба не понесет твоя милость от того, что перед твоим братом открываются Греция и Далмация. Он предпочитает лучше странствовать, чем обвинять тебя в братоубийстве. Итак, прими лучше то, что посылает тебе уж не брат, а как бы твой раб». При этих словах Вирпирк вынула из-за пазухи клещи и связку прутьев[437]. «А если, — сказала она, — брат согрешил против брата, то поправь его, землю же, которая принадлежит тебе, отдай кому хочешь». Своими словами [Вирпирк] так тронула сердце короля и его вельмож, что никто из них не мог удержаться от слез. Король приказал ей сесть рядом с ним, но она, прежде чем сесть, сказала: «Так как я увидела в твоих глазах сочувствие, то прошу тебя еще об одном: не позорь лица моего. За большой грех отцу достаточно наложить на сына только небольшое наказание». Тогда король сказал: «Я знаю, что ты имеешь в виду. Но лучше иди скорее, прив