и два перевода К. Грдины[59]. Самым точным является второй перевод К. Грдины. В нем дана краткая вступительная статья и краткие примечания. Помимо чешских переводов «Хроники» существуют ее переводы на польский и немецкий языки[60].
На русский язык «Хроника» переводится впервые. Настоящий перевод сделан по тексту издания Б. Бретгольца.
При переводе учитывались и сохранялись особенности оригинала (рифмованные строки, ритм в прозе).
Текст «Хроники», как и в других изданиях, разбит на главы, нумерация которых дана арабскими, цифрами. Необходимые редакционные добавления даются в квадратных скобках.
Автор выражает глубокую благодарность научным сотрудникам Чехословацкой Академии наук тт. Д. Тржештику, И. Спевачеку и И. Кочи за замечания и полезные советы, данные ими при подготовке настоящего издания, а также т. М. Тейглу за помощь в подборе библиографии и литературы в Библиотеке Института истории ЧСАН.
Г. Э. Санчук
КНИГА 1[61]
ПРЕДИСЛОВИЕ (1)
Начинается предисловие [обращенное] к настоятелю Северу[62]. Господину Северу, настоятелю Мельницкой церкви[63], обладающему как ученостью, так и высокими душевными достоинствами, Козьма, по званию всего лишь декан[64] Пражской церкви[65], [желает] после жизни сей краткой страд небесного царства наград. Бог свидетель — преданность и любовь мои к Вам, отцу моему, столь велики, что я их не могу выразить; да и не велика та любовь, постичь которую может человеческий разум. Ведь истинное обожание не содержит в себе ничего особенного, ничего тайного или скрытого, ничего такого, что - нельзя было бы поведать тому, к которому обращено искреннее чувство. Если бы я не был им преисполнен, я не осмелился бы преподнести мужу, пользующемуся столь глубоким авторитетом, эти мои старческие сумасбродные мысли[66]. В усиленных поисках чего - либо, что я мог бы предложить Вам, более приятного и занятного, я не нашел ничего более забавного, чем этот мой незначительный труд. И если мы рады посмеяться, стоит лишь кому - либо споткнуться о камень, то сколько же моих неудач и погрешностей против искусства грамматики вы увидите в этом моем произведении[67]; и если над каждой из них вы захотите посмеяться, то сможете воспользоваться этим человеческим свойством сверх всякой меры. Будьте здоровы. Понравятся ли вам, при чтении наедине, эти стариковские пустяки или не поправятся, прошу вас только — пусть не увидит их никто третий.
ПРЕДИСЛОВИЕ (2)
Еще предисловие к нижеследующему произведению, для магистра Гервазия[68].
Священнику Гервазию, искушенному в изучении свободных искусств и обладающему разносторонними знаниями, слуга слуг божьих и св. Вацлава[69] Козьма, не достойный, как говорится, чтобы о нем говорили, приносит должный дар искусства повествования и залог взаимной любви.
Когда ты получишь это произведение, то да будет тебе известно, что это я послал тебе «Чешскую хронику», которой не придал никаких украшении грамматического искусства, но написал ее безхитростно и с трудом по - латыни. Я решил представить ее на суд твоей исключительной мудрости, и, по твоему прозорливому суждению, или ты ее отвергнешь, и тогда пусть ее больше никто не читает, или сочтешь ее пригодной, и тогда пусть она будет прежде отделана до тонкости с помощью твоего большого уменья, а еще лучше, о чем я еще особенно прошу, пусть она будет изложена тобой по - латыни заново, ибо ценность своего труда я полагал лишь в том, что ты, которого бог наделил мудростью, или кто - либо другой, обладающий большими познаниями [чем я], сможет иметь мое произведение в качестве материала, подобно тому, как Вергилий [имел] перед собой повести о падении Трои или как Стаций[70] располагал [повестью] о гибели Эакидов; я надеялся, что кто - либо из вас, приложив к моему труду свое искусство, ознакомит с ним потомков и тем самым прославит свое имя в веках.
Итак, свое повествование я начал от времен первых жителей Чешской земли; и о том немногом, что стало известно мне из преданий и рассказов старцев, я повествую, как могу и как умею, не из присущего людям тщеславия, а лишь из опасения, чтобы рассказанное мне не было предано забвенью, и еще из любви ко всем добрым людям, ибо я хочу всегда быть по душе людям и добрым и опытным и не боюсь быть неугодным людям глупым и невежественным[71]. Я знаю, что найдутся завистники, которые будут надрываться от издевательского смеха, увидев плоды моего труда. Ведь ученость этих люден состоит лишь в том, чтобы разрушать что - либо у других, сами же они ничего хорошего создать не могут. Пророк говорит о таких: «Они мудры, чтобы делать плохое, хорошего же делать не умеют»[72]. Такие люди смотрят лишь косо; в своем сердце, как в алмазе, они запечатлевают лишь то, что было сказано мной некстати или то, в чем ошиблась моя угасающая память. Что же удивительного? «Ведь и добрый Гомер иногда засыпает»[73]. Их завистливого порицания я не страшусь, их снисходительной лестью не тешусь: кто желает, — пусть читает, а кто не желает, — пусть бросит. Ты же, мой дорогой брат, если ты уважаешь меня, как своего друга, и если ты тронут моими просьбами, то напряги свою мысль, возьми в руки скребок, мел и перо и то, что лишнее, выскобли, а то, чего недостает, прибавь; сказанное неправильно видоизмени и поправь, дабы мое невежество было устранено благодаря твоей проницательности. Я не краснею от того, что меня поправит друг, а особенно горячо прошу того, чтобы меня поправили друзья.
Содержатся в книге сей, первой, деяния древних чехов в том объеме, в каком мне довелось их узнать; события изложены вплоть до времени Бржетислава I[74], сына князя Ольдржиха[75]. Года от рождества Христова я стал приводить по порядку лишь со времени Борживоя[76], первого христианского князя. Дело в том, что в начале этой книги я не хотел ничего вымышлять, но я не нашел хроники, из которой мог бы узнать, когда, в какое время происходили те события, о которых ты прочтешь в последующем. Будь здоров. По твоему усмотрению, я или начну изложение остального, или остановлюсь здесь и положу конец моей глупой затее.
Жив будь и здравствуй и просьбу мою не презри, а исполни,
Эта хроника составлена во времена правления римского императора Генриха IV[77], когда святой божьей церковью правил папа Каликст[78], во времена чешского князя Владислава[79] и при епископе Пражской церкви Германе[80], — [это отмечено] чтобы в последующем изложении всем желающим было дано определить, в какой год от рождества Христова или в какие индикты[81] происходили [описываемые] события.
Начинается первая книга чешской хроники, которую составил декан Пражской церкви Козьма.
1
После того, как разлился потоп и [после того, как] люди, строившие со злым умыслом башню, пришли в замешательство, род человеческий, состоявший тогда не более как из 72 человек, за свое безрассудство и дерзость наказанный богом, был разделен на столько различных племенных языков, сколько было людей[82]. Как мы узнали из исторического предания, каждое племя блуждало и странствовало. Разбросанные вдоль и вширь земли, люди бродили по разным странам; и хотя изо дня в день они телесно растворялись в потомстве, поколения их широко размножались. Таким образом, по воле бога, который все предопределяет, человеческий род настолько рассеялся по земле, что, спустя много столетий, дошел, наконец, и до Германии, ведь вся эта область, расположенная под северным сводом неба, начиная от Танаиса[83] и до самого запада, была известна под общим названием Германия, хотя отдельные ее местности и имели собственные обозначения. Об этом нами сказано для того, чтобы мы лучше могли исполнить задуманное нами. Прежде чем, однако, начать повествование, мы попытаемся вкратце описать положение Чешской страны, объяснить, откуда она получила свое название.
2
При разделении земли, по мнению геометров, имя Азии получила одна половина мира, а другая — Европы и Африки[84]. В Европе расположена Германия, а в пределах ее, по направлению к северу, широко раскинулась страна, опоясанная со всех сторон горами, которые удивительным образом тянутся вокруг всей страны; на первый взгляд кажется, что вся эта страна окружена и защищена как бы одной горой. В те времена поверхность этой страны покрывали большие леса, не населенные людьми; их наполнял шум роившихся там пчел. пение различных птиц. Лесов было бесконечное множество, подобно песку у моря или звездам на небе; леса беспрепятственно простирались, и стадам животных едва хватало земли. Табуны [пасущихся] лошадей можно было бы сравнить только разве с саранчой, скачущей летом по полям. Там было много прозрачной воды, пригодной для употребления человеком, а также рыбы, вкусной и полезной для еды. Удивительно, насколько высоко расположена эта область. В этом легко можно убедиться, ибо ни одна чужая река не втекает сюда, но все потоки, малые и большие, беря начало в различных горах, поглощаются одной большой рекой, под названием Лаба