ращается при этом к автобиографическому материалу или семейной-бытовой проблематике, столь характерной для бескрылой и мелкотравчатой буржуазной юмористики той поры. Но Гашек каждый раз полемизирует с традицией, взрывает ее изнутри.
Эдуард Басс, о котором пойдет речь дальше, утверждал, что жизнь Гашека — более выдающееся юмористическое произведение, чем все его творчество. Несмотря на известное преувеличение, в этих словах есть доля истины. Жизнь и литература для Гашека были неразделимы. Жизнь подчас становилась репетицией творчества. Даже самые фантастические и гротескные ситуации его произведений обычно имели автобиографическую подоплеку.
Прелюдией к повести Гашека «Счастливый очаг» (1911) был кончившийся разрывом брак с Ярмилой Майеровой и пребывание Гашека в психиатрической больнице после загадочного эпизода на Карловом мосту в Праге (Гашек влез на парапет, словно бы намереваясь прыгнуть в воду, что могло быть и очередной эксцентрической выходкой, мистификацией, и действительной попыткой покончить с собой).
Что именно Ярмила была прототипом героини повести энергичной Аделы Томсовой, Гашек прозрачно намекает в самом тексте: отвечая на запрос героини, редакция «Счастливого очага» обращается к ней — «Я. Г. в К.» (то есть — «Ярмиле Гашековой в Коширжах»). Не случаен и мотив сумасшествия, дважды возникающий в повести. Но автобиографические моменты, разумеется, лишь трамплин, от которого отталкивается фантазия писателя.
По первому впечатлению «Счастливый очаг» — литературная пародия. Любимым чтением Гашека были разделы практических советов, читательских писем и объявлений в газетах, а также всякого рода специализированные издания (католические журналы, журналы для детей и т. д.). Глупость и пошлость здесь часто сами выставляли себя на показ. По собственному признанию писателя, от подобных «документов эпохи» он получал не меньше удовольствия, чем другие от чтения юмористики. Объектом постоянного насмешливого внимания Гашека была и феминистская пресса. В 1908 году Гашек сам помогал редактировать журнал «Женски обзор» («Женское обозрение»), что не помешало ему написать здесь же (правда, в адрес конкурирующего с журналом издания): «…женщины, не обращайте внимания на политические события, выписывайте „Чешское домоводство“, прочтите фельетон о фартуке и не вмешивайтесь в социальное движение» [3]. В этом ироническом призыве, очень ярко характеризующем направленность феминистских изданий,— лучшее объяснение того, почему Гашек занимался столь, казалось бы, незначительным предметом. Писатель полемизирует с мещанским представлением о семейном счастье, с мыслью, будто уютное гнездышко — единственный залог благополучного супружества, вскрывает внутреннее противоречие, присущее феминистской печати: с одной стороны — требование освободить женщину от домашнего рабства, с другой — масса советов и рекомендаций, погружающих ее в домашние заботы.
К самим идеям феминизма Гашек относился не без иронии, считая, что смешно решать женский вопрос, если «о мужском вопросе вообще нет речи». В чешской «женской» прозе, у таких, например, писательниц, как Ружена Свободова или Ружена Есенска, обычно фигурировали тиран-муж и жертва-жена. Гашек выворачивает эту ситуацию наизнанку и доводит феминистскую доктрину до абсурда. В «Счастливом очаге» Гашек пользуется тем же приемом, что и в рассказах о бравом солдате Швейке. Этот прием можно было бы назвать эпической иронией. Свято следуя советам редакции, Адела Томсова наглядно демонстрирует их нелепость, так же как Швейк, беспрекословно исполняя приказы, вскрывал уродливость и бессмысленность милитаризма. Обращаясь к иронии, Гашек использует разновидность комического, которая была наиболее характерна для чешской литературы его времени, но гиперболизирует прием, доводя его до полуфантастического гротеска. Интересно сопоставить повесть чешского писателя с рассказом английского юмориста Джерома К. Джерома «О великой ценности того, что мы намеревались сделать» (из сборника «Еще праздные мысли», 1898). Джером вспоминает о журнале «Мастер-любитель», редакция которого давала читателям советы, очень похожие на те, что публиковались в «Счастливом очаге». Рассказав о комических результатах нескольких таких рекомендаций, он не знает, что делать далее с избранным мотивом, и уходит от него в сторону. Когда же читаешь повесть Гашека, кажется, будто автор заключил с кем-то пари, обязавшись придумать по крайней мере тысячу и один нелепый совет и показать все вытекающие из них комические следствия. Иронизируя над феминизмом, писатель заодно поражает и свои постоянные мишени — церковь (пародирование десяти евангельских заповедей) и полицию (сцена в участке). Гашек делает иронию зримой, буффонно-издевательской, утрируя чудачества и причуды, прибегая к типично фарсовым положениям и мотивам. Нелепость жизненных мелочей, тяготеющих над человеком, становится зловещей, трагикомической, причем комический эффект у Гашека часто основан на алогизме. Все это напоминает Марка Твена с его столь характерными для американского юмора «геггами». Близость двух писателей не случайна. Оба они сформировались как юмористы в народной среде, ценящей не столько описательный бытовой юмор, сколько анекдот, смешную и необыкновенную историю, гиперболу и абсурд. Сатирический объект поражается косвенно — приемом доказательства от противного (журнал, именующий себя «Счастливым очагом», становится виновником семейной трагедии), собственно сатира как бы отодвигается на задний план, в то время как читатель увлечен безудержной игрой фантазии, стихией жизнерадостного веселья.
Первая мировая война похоронила габсбургскую Австро-Венгрию. Литературными могильщиками ее стали в Чехии Ярослав Гашек («Похождения бравого солдата Швейка» — это прежде всего грандиозная сатирическая отходная) и многие другие сатирики. Война приучила писателей к глобальным масштабам мышления. Память о ней живет в сатирических утопиях Карела Чапека и Иржи Гаусмана. Чешская сатира обнажает старые габсбургские корни в действительности молодой республики, показывает, как государственный аппарат превращается в машину для угнетения трудящихся, предупреждает о фашистской угрозе. Большинство сатирических произведений 20—30-х годов выходит из-под пера коммунистов или писателей, сочувствующих компартии (Гашек, Ольбрахт, Ванчура, Гаусман, Карел Конрад). Но суровая и противоречивая обстановка межвоенных десятилетий, рекламная шумиха, политическая демагогия, то и дело раздающиеся залпы из жандармских ружей, однообразный гул и еще более угнетающее молчание станков не заглушили и доброго, жизнерадостного смеха. Одно из доказательств этого — юмористическая «спортивная» повесть Эдуарда Басса «Футбольная команда Клапзубы» (1922).
Эдуард Басс (1888—1946) — настоящая его фамилия Шмидт,— в прошлом молодой бунтарь, друг Гашека, в 1921 году поступил в редакцию либеральной буржуазной газеты «Лидове новины» и вместе с братьями Чапек, Карелом Полачеком, Яромиром Йоном и рядом других писателей-демократов занял общественную позицию, которую можно было бы назвать центристской. Он прекрасно видит и отчетливо сознает недостатки и противоречия капиталистической Чехословакии, остается верен народным идеалам, но надеется, что в рамках республиканского строя можно найти такое решение общественных проблем, которое в конечном счете удовлетворит всех. Такова социальная основа его юмора.
Обращаясь к спортивной тематике, Басс откликался на запрос времени. Начало XX века было порой расцвета чешского футбола. Победы на зеленом поле представляли для чехов не только спортивный интерес — они символизировали укрепление престижа молодого самостоятельного государства, вселяли веру в талант и волю простого человека. Эдуард Басс с детства ценил силу и ловкость, был завсегдатаем спортивных залов, площадок и стадионов, хотя самого его, по свидетельству друзей, едва ли выдержал бы какой-либо гимнастический снаряд (в книге о команде Клапзубы писатель наделил своей наружностью лондонского чеха, «неистового спортсмена» Винценца Мацешку). Он относился к числу ревностных болельщиков пражского спортивного клуба «Славия» и увековечил золотую эру чешского футбола в веселом повествовании, адресованном «мальчуганам маленьким и большим».
«Футбольная команда Клапзубы», как и «Дар святого Флориана»,— современная сказка. Сказочная традиция чрезвычайно характерна для чешской литературы вообще и особенно для чешской литературы начала 20-х годов. Сказка помогала ей установить контакт с народной аудиторией. Эдуард Басс называл современных писателей новоявленными сказочниками. При этом он делал лишь одну оговорку: «Сказочник не скрывает, что ведет нас в царство фантазии, тогда как мы, позднейшие его последователи, считаем делом своей чести соединить фантазию с реальностью. Мы птицеловы фактов…» [4] Контраст сказочности и фактов повседневной действительности придает истории о подвигах старого Клапзубы юмористический колорит.
В повести есть все, что должно быть в сказке: персонажи, обладающие сверхъестественной ловкостью и удачливостью; встреча героя-крестьянина с королем и принцем; мотив загадки и чуда; вознагражденная добродетель. Вставная новелла о дедушке Клапзубов звучит как некая притча (внуки следуют его заветам подобно двенадцати апостолам). Басс широко пользуется пословицами и поговорками, а многим сентенциям старого Клапзубы придает форму народных изречений. Гиперболизм народного речевого оборота реализуется и в сюжете: после победы клапзубовцев в Барселоне семьдесят пять испанских болельщиков лопнули от злости — буквально. Но клапзубовцы щеголяют в костюмах американского покроя, остроносых полуботинках, английских кепи. Вместо сказочного короля в книге выступает пожилой вежливый джентльмен, казалось бы, только по случайности носящий титул, а будничный вид принца Уэльского совершенно разочаровывает деревенскую детвору. Даже чудо выглядит вполне современно и прозаично — это всего-навсего надувные спасательные костюмы. Народная речь соседствует со спортивной терминологией, которую Басс знает досконально и вводит в нарочито гипертрофированных дозах. Иногда возникают своеобразные скрещения народной идиоматики и футбольного жаргона, а сказовые интонации перемежаются стилистическими приемами газетного репортажа.