«Как прекрасно быть кудрявым!» — вздыхает пани Катержина в конце повести. В этом вздохе звучит чуть грустная ирония автора и в адрес его остепенившихся персонажей, и в адрес искусства, уносящего человека в мир мечты, свободной фантазии и красоты, а затем, словно акробат с каната, срывающегося в реальную обыденность, обрекая своих почитателей на горькое протрезвление. Ванчура, несомненно, иронизирует здесь над коллегами по «Деветсилу», а в какой-то степени и над самим собой. Интересно, что и Незвал в поэме «Акробат» (1927), вслед за Ванчурой, которому, видимо, не случайно посвящено это произведение, описывает падение акробата, вступившего в состязание с «семилетним безногим ребенком в матроске» — символом человеческого горя. И в то же время Ванчура полемизирует с утилитаристским и вульгарно-социологическим подходом к искусству (главка «Хула на литературу»), говорит о том, что все существующее возникает из игры, что «иногда наступает пора бессмыслицы» и «смех не убавит солидности (не надо только смеяться слишком долго)». Главный же вывод повести — утверждение незыблемости мужской дружбы, верности тем «старым» временам, когда «смельчаки» шагали «левой, левой, левой». Ванчура призывает своих единомышленников, одиноких в окружении мещанского мира (главка «Эпизод окончен»), к взаимопониманию и снисходительности. Повесть «Причуды лета», которую Иван Ольбрахт считал «одной из самых очаровательных книг, когда-либо написанных в Чехии», и ставил рядом с «Бравым солдатом Швейком», раскрывает неисчерпаемое богатство человеческой натуры. Ее возвышенный стиль не только контрастирует с содержанием, но и соответствует ему, ибо герои Ванчуры, так же как герои Рабле, Шекспира, Сервантеса, напоминают нам о великих возможностях человека.
Если герои Ванчуры вопреки своим «конькам» и причудам полнокровные люди, которым не чуждо ничто человеческое, каждый из персонажей повести Карела Полачека (1892—1944) «Гедвика и Людвик» (1931) односторонен и ограничен.
Карел Чапек назвал Полачека писателем-монографистом. Многие из его книг посвящены исследованию определенной жизненной сферы, некоего «мира в себе». Эта методичность, систематичность юмора Полачека объясняется тем, что писатель считал художественную прозу чем-то очень близким науке. Под его исследовательским микроскопом в первую очередь оказывались микробы мещанства.
Чешский прозаик Франтишек Кубка вспоминает: «Полачек — в отличие от Карела Чапека — был настоящим юмористом, то есть человеком грустным. Я ни у кого не видел таких печальных глаз… Разве что у Зощенко» [5]. Сам Полачек всю жизнь мечтал написать по-настоящему серьезное произведение и с удивлением спрашивал: «Что в моих книгах вызывает смех? Ведь смеяться тут не над чем». И вместе с тем он считал, что всякое «добротно сделанное» литературное произведение содержит долю юмора, ибо обязательно раскрывает несоответствие между сущим и должным. Юмор «прочищает зрение», и сама реальность в сопоставлении с идеалом художника выступает как нечто фантастическое, уродливо-смешное, неожиданно парадоксальное. В повести «Гедвика и Людвик» писатель прибегает к нарочитому гротеску, парадоксальному сюжету, чтобы обнаружить комическое в самом обыденном и создать широкую пародийную панораму. Во внешне безыскусном повествовании престарелой барышни Гедвики Шпинаровой, льющемся естественно и непринужденно, как живая устная речь, и в то же время несущем явственный налет архаичности и книжности (ведь героине далеко за восемьдесят и воспитывалась она как читательница на весьма давних литературных образцах), перед нами проходит почти столетие жизни чешского провинциального городка.
В исторической перспективе и в скромных масштабах маленького провинциального городка многое из того, что претендовало на подлинный пафос, становится похожим на фарс. «Папенька» Рудольф, который видит крамолу в идиллических «Вечерних песнях» Витезслава Галека (1835—1874), у чешского читателя 30-х годов XX века мог вызвать только усмешку. Меж тем как в 1859 году, когда сборник вышел в свет, предубежденность бдительного жандарма против этого образчика «новомодной поэзии» не показалась бы столь карикатурной и неправдоподобной.
Мещанство — это прежде всего омертвение человека. Шаблон, трафарет, стереотип сковывают жизнь, лишенную творческого начала. Социальное положение, профессия накладывают на героев Полачека неизгладимый отпечаток, стирая индивидуальные черты. В повести действуют люди-автоматы, люди-схемы, и автор нарочито схематизирует сюжет: сначала мать становится счастливой соперницей дочери, затем отец отбивает невесту у сына; то супруг, то супруга оказываются под полным влиянием другой половины и живут ее интересами. Развитие сюжета идет зигзагами, что всякий раз связано с переломом в характере одного из родителей. Но это лишь замена одного стереотипа мышления и поведения другим. Персонажи Полачека убийственно серьезны, они преисполнены высокого мнения о собственной персоне и всячески стараются приподняться на цыпочки, чем-то придать себе значительность. Бывший лакей Мартин живет в мире представлений, почерпнутых им из бульварных романов, актер бродячей труппы Кветенский хвастает выдуманными связями с маркизами. Речевой трафарет Полачек воспринимал как свидетельство автоматизации мышления. Воспроизводя языковую рутину, он оттеняет духовное убожество и рутинное мышление героев. Полачек изображает мир, где вещи заслоняют человека, и потому характеристика персонажей часто дается через описание окружающих и как бы сросшихся с ними предметов.
Чешский литературовед З. К. Слабый заметил, что повествование у Полачека обычно состоит из вереницы юмористических сцен, но общий итог — сатирический. В «Гедвике и Людвике» диапазон авторского отношения к персонажам, замаскированного и образом повествовательницы, и внешней объективностью тона, весьма широк: от гневного отвращения до иронического сочувствия. Если тут можно говорить об авторской симпатии, то она принадлежит «детям». С наибольшей теплотой в повести говорится о ребячливом «папеньке» Индржихе. По горькому убеждению Полачека, только в детстве человек естествен, что проявляется и в языке. Почувствовав себя «взрослыми», Людвик и Индржих начинают говорить напыщенно. То же происходит с Гедвикой и Людвиком всякий раз, когда им приходится поучать родителей, изображать «взрослых». Светлый и радостный мир детства был главной духовной опорой Полачека.
Герой юмористического романа Карела Полачека «Михелуп и мотоцикл» (1935), когда ему доводилось слышать в эфире истерические выкрики Гитлера, поступал просто — поворачивал ручку волноискателя. Ничего не слышать и не видеть старались в ту пору многие. Иные надеялись задобрить фашистских «саламандр». 29 сентября 1938 года в Мюнхене Англия и Франция попытались откупиться от Гитлера пограничными областями Чехословакии. А 15 марта 1939 года гитлеровские войска вступили в Прагу. 1 июня 1942 года был расстрелян Владислав Ванчура, возглавлявший подпольный национально-революционный комитет чешской интеллигенции. 19 октября 1944 года в газовой камере Освенцима погиб Карел Полачек. Но даже казни и концлагеря не отучили чехов смеяться. Незадолго до смерти заканчивает комедию «Йозефина» Ванчура. Карел Полачек уже с желтой звездой на груди пишет юмористическую повесть о детстве «Нас было пятеро». В 1942 году выходит книга Яромира Йона (1882—1952) «Возлюбленные Доры и другие забавные истории». Завершала ее повесть «Lotos non plus ultra».
Еще в сборнике «Вечера на соломенном тюфяке» (1920) Йон, подобно Гашеку, сумел встать «над войной», побеждая ее ужасы смехом и верой в неистребимую жизнеспособность простого человека. Дуэль с фашизмом он начал в 1934 году повестью «Блудный сын» — гротескным портретом одного из единомышленников Гитлера. Читателям своих забавных историй Йон представляется как клоун, народный хитрец и сразу же прибегает к «военной хитрости» — в рассказе о безуспешных попытках сохранить чистоту собачьей породы (Дора — породистая сучка) издевается над фашистскими бреднями о расовой чистоте.
Повесть «Lotos non plus ultra» не содержит каких-либо иносказаний. Но и в ней смех торжествует над безумием и смертью.
Наследник традиций литературы XIX века, Йон тщательно выписывает портреты главных героев — госпожи Мери Жадаковой и ее мужа, адвоката Отомара Жадака. Столь же подробно описана обстановка их дома. У Йона, специалиста по культуре быта и эстетике, это описание обстановки перерастает в критику вкуса. Писатель видит в ней выражение духа эпохи и социального слоя, ключ к психологии персонажей. Более того, отношение к миру вещей во многом определяет их судьбу. Крестьянская дочь Мери Жадакова становится рабой того ультрасовременного комфорта, который создал для нее любящий муж, а Отомар Жадак намеренно отгораживается от него, а затем и вовсе спасается бегством. Если Полачека поражала стереотипность человеческого поведения, то Йон изумляется человеческой изменчивости, несоответствию внешнего и внутреннего в человеке. Повесть строится на парадоксах: покровительница культурных мероприятий, в сущности, бездуховна, а ее невоспитанный муж — книголюб и философ; бесприданница стала самой влиятельной и богатой особой в городе, богатый адвокат превратился в нищего, которому в собственном доме не принадлежит ничего. И тем не менее перед нами страдающая женщина и безгранично любящий ее мужчина. Взгляды персонажей доводятся до самоотрицания — рационалист начинает выше всего ценить чувство и естественность, сенсуалист склоняется перед разумом. Все повествование окрашено иронией. Иронизирует автор и над самим собой, над тем Йоном, который выступает на сей раз под маской «пропагандиста культуры и авангардного писателя». Его лекция «Социальная гносеология современного искусства» — пародия не только на идеи и терминологию чешских авангардистов 20—30-х годов, но и на лекционные выступления самого доктора Богумила Маркалоуса (Яромир Йон — его писательский псевдоним). Дом Жадаков, устроенный по последнему слову бытовой культуры и гигиены, но лишающий человека естественных и потому здоровых условий существования,— такая же наглядная пародия на его былые теоретические увлечения.