К надземной войне прибавилась подземная. Французские саперы рыли в земле тайные ходы, подбираясь к русским позициям.
Русские взрывали эти ходы минами и фугасами.
Осада затянулась. Дни стали короче. Подошла зима. Земля обледенела, покрылась снежным покровом.
Однажды ночью из третьего бастиона сделали вылазку. Шестьдесят солдат пробрались к вражеским окопам, но французы их заметили, открыли стрельбу и многих убили. Оставшихся в живых спасла поднявшаяся метель. Они с трудом добрались до бастиона.
К рассвету метель улеглась. Сигнальщик, через отверстие в бруствере следивший за неприятелем, заметил, что у вражеского окопа, прислонившись к насыпи, стоит неподвижно наш унтер-офицер.
Сигнальщик подозвал товарищей. Начались толки и разговоры. Кто-то из солдат, ходивших на вылазку, присмотревшись внимательней, сказал:
— Конечно, это наш Ефим Тимофеевич… Замерзший он, братцы.
— Вороги над покойником тешатся! — возмутился сигнальщик. — Нарочно его караульным выставили…
— Нам на позорище, — добавил один из артиллеристов.
К разговаривающим подошел матрос Кошка. Узнав, в чем дело, он тоже присоединился к общему негодованию.
— Ведь это же обидно, братцы! Эх, сердечный! И бежать не может, потому как мертв. Как бы его сюда доставить?
— И думать нечего, — возразил сигнальщик. — Убьют.
— А вот я попробую, — ответил Кошка.
— Ничего не выйдет, — проворчал один из солдат. — Подстрелят тебя французы, как зайца.
— Посмотрим! — сказал Кошка и пошел искать лейтенанта Головинского.
Выслушав матроса, лейтенант пожал плечами:
— На такое дело дать разрешения я не могу. Ступай к капитану.
Кошка, мрачно козырнув, отправился в капитанскую землянку. Осторожно приоткрыв дверь, чтобы не выпустить тепло, он увидел, что Перекомский что-то пишет. Капитан составлял очередные сводки убитых и живых.
Увидев матроса, он положил карандаш. Матрос снял шапку.
— Ваше благородие, — сказал Кошка. — Дозвольте спасти товарища от надругания.
— Какого товарища? — спросил Перекомский.
Кошка рассказал о мертвом унтере. Капитан нахмурился.
— Опять чудишь? — буркнул он. — А что, если подстрелят? Незачем живому из-за мертвого пропадать. Не могу разрешить.
Но Кошка стоял на своем.
— Ваше высокоблагородие, — бормотал он, — меня пуля не трогает. Отпустите, будьте так милостивы… Дозвольте…
Он так упорно клянчил, что Перекомский не выдержал.
— Ну, черт с тобой! — сказал он. — На меня не пеняй. Сам в могилу лезешь. Пойду просить Панфилова.
Начальник оборонительной линии севастопольских укреплений контр-адмирал Панфилов после уговоров дал наконец разрешение.
Довольный Кошка отправился в землянку и целую ночь оттуда не выходил. Взяв матрац, он распорол его, вытряхнул солому и сшил себе из холстины мешок. А для рук и головы сделал прорези.
Рано поутру он напялил на себя мешок и выбрался с бастиона. Спустившись с бруствера вниз, он осторожно пополз.
В утреннем тумане белая холстина почти сливалась со снегом. Ползти было трудно. Обледенелые камни раздирали руки до крови.
До вкопанного в землю мертвеца оставалось еще шагов сто, а уже начинало светать. Ползти дальше было бесцельно и опасно.
Кошка залег на снегу и весь день пролежал до темноты.
Руки и ноги закоченели, не разогнуть.
Когда стемнело, он опять пополз. Кое-как добрался до мертвеца, вытащил широкий нож, начал тихонько откапывать. Мерзлая земля поддавалась туго. Он долбил ее ножом. Искрошенные комья осторожно вынимал пригоршнями, отбрасывал в сторону.
Работал он долго, несколько часов. Наконец откопал. Труп стал качаться в яме. Кошка, обмотав мертвеца веревкой, привязал его к своей спине. С усилием он вытащил труп из ямы и медленно, изредка останавливаясь, двинулся в обратный путь.
Нести тяжело, и уже опять светать начинает.
Заметили англичане, что кто-то по снегу ползет, открыли пальбу.
Пули летят, а Кошка все ползет, мертвец у него на спине.
Вот уже наша горка близко.
Надо вверх подниматься, а сила вся на исходе.
Все колени и локти изодраны, не доползти никак.
Вскочил Кошка и побежал.
Бежит он, спотыкается, а пули все гуще да чаще.
Заприметили англичане, что пропал труп, поняли все, стали палить залпами.
Споткнулся Кошка, упал, потом опять поднялся…
Тут выскочили товарищи на подмогу, втащили смельчака с покойником на бруствер.
Все радовались и хвалили храброго матроса.
Севастополь переживал последние дни осады. Французам удалось захватить одно из главных укреплений города — Малахов курган.
Командование отдало приказ покинуть Севастополь.
Отойдя от города, русские войска стали строить новые укрепления.
Одиннадцатимесячная осада измучила обе воюющие стороны. Начались переговоры о мире. Вскоре он был подписан.
По окончании войны многие из русских моряков и солдат, в том числе и Кошка, получили возможность вернуться на родину. Как прошла его дальнейшая жизнь, никто не знает.
А через много лет в Севастополе был сооружен бронзовый памятник адмиралу Корнилову.
Раненый адмирал указывает рукой на укрепление. Внизу надпись: «Отстаивайте Севастополь!»
У ног его возле небольшой пушки стоит матрос Кошка с ядром в руках.
НА СОПКАХ МАНЬЧЖУРИИ
Перед каждым очередным парадом в первой роте Нижегородского пехотного полка неизменно происходил один и тот же разговор.
Фельдфебель Копыто почтительно докладывал ротному командиру:
— Так что, ваше высокоблагородие, Бондаренку дозвольте не иначе, как дневальным оставить.
Ротный, пожилой капитан, озабоченный предстоящим смотром, нервно теребил редкую бородку и переспрашивал:
— Почему ты так думаешь?
— Иначе никак не сподручно, — отвечал фельдфебель. — Бондаренко нам весь церемониал испортит. Ростом он как медведь. Стало быть, его на правый фланг ставить надо, а равняться по нем не можно, потому как у него что ни шаг, то сажень. Левый фланг с ним пропасть должен.
Ротный соглашался:
— Да, пожалуй, ты прав, Копыто… Оставь его в роте дневальным. И впрямь, еще испортит смотр. Нескладный какой-то.
— Так точно. Дурной, ваше высокоблагородие.
— Дурной? Почему?
— По-нашему, ваше высокоблагородие, по-мужицки. А по-благородному, значит, будет дурак.
Услышав это, капитан обычно смеялся и отпускал фельдфебеля.
День смотра был для Бондаренко сплошным страданием. С утра он поднимался раньше всех, чистил винтовку, бляху на поясе, пуговицы, старательно пересматривал все свое несложное солдатское хозяйство. И когда роте надо было строиться, он сиял всей своей амуницией, как медный котелок после чистки.
Но тут его всегда ждало огорчение.
Перед тем как строиться, взводный унтер-офицер неизменно его вызывал и говорил:
— Бондаренко! Останешься в роте дневальным.
Бондаренко вздрагивал и умоляюще шептал:
— Господин взводный…
— Молчать! — кричал на него унтер. — Поговори еще! Сказано — останешься дневальным, и шабаш!
Бондаренко сокрушенно вздыхал:
— Що усе дневальным да дневальным! Треба хоть разок мени на парад пииты.
Огромный и действительно нескладный, с добродушным и немного глуповатым от огорчения лицом, он вызывал дружный хохот.
Солдаты смеялись:
— Куда тебе на парад! Ты там всех генералов перепутаешь. Этакий страшенный!
Рота строилась. Бондаренко делал последнюю попытку.
Он становился на свое место у дверей казармы и при появлении ротного командира громовым голосом кричал:
— Смирно!
Но и эта угодливая лесть не удавалась.
Ротный вздрагивал:
— Тьфу ты! Глотка луженая! Орет так, что оглохнуть можно. Здорóво, братцы!
— Здра, ваш высокбродь! — отвечала рота.
Рота уходила, а Бондаренко оставался дневалить. Тоскливо бродил он по казарме, ожидая, когда его товарищи вернутся с парада. И когда солдаты, усталые, недовольные длительной маршировкой, возвращались, Бондаренко их завистливо расспрашивал:
— Як, братцы, осмотр прошел?
— Эх ты, голова! — шутили «братцы». — Разве наша рота подгадит? Одно слово — первая рота!
— А що, трошки «спасибо» получилы? — спрашивал Бондаренко.
— И еще сколько разов! — отвечали товарищи, перемигиваясь друг с другом. — Генерал с нашим ротным даже за ручку здоровался. «Благодарю! — говорит. — Какие у вас молодцы!»
Бондаренко сокрушенно вздыхал и спрашивал:
— Що таке, братцы, мени нет хода? Солдат як солдат, а як парадом пишли, так мени до кухни…
Солдаты смеялись:
— Быть тебе вечным дневальным.
Один только взводный сочувствовал Бондаренко.
— Хороший солдат, — говорил он. — и стрелок первостатейный, а только нет в нем выправки. Для парадной службы не приспособлен. Дурной какой-то.
И солдаты хором повторяли: «Дурной». Так эта кличка к Бондаренко и приклеилась.
Тысяча девятьсот третий год завершался тревожно.
Япония готовилась к войне.
В казарме война сделалась главной темой разговоров. Случайно попадавшие газеты читались вслух от доски до доски, но статьи, помещенные в них, неясно излагали ход происходивших событий.
— Непонятно пишут, — жаловались солдаты. — Слова как будто русские, а понять ничего невозможно.
Вскоре появились слухи о мобилизации.
Солдаты передавали друг другу по секрету:
— В полковой канцелярии писаря сказывали, что есть такой приказ, чтобы к походу готовиться.
— В Маньчжурию?
— Неизвестно. Или под японца, или под англичанку…
Однажды во время утренних занятий приехал командир полка. Он редко приезжал в казарму. Занятия моментально прекратили. Наступила тишина.
Поздоровавшись, он хмуро оглядел солдат, медленно высморкался и, спрятав платок в карман шинели объявил, что приказано от каждой роты отобрать по десять человек для похода на Восток.
Объявив это, он повернулся и уехал.
На другое утро спозаранку начались поспешные приготовления к смотру. Бондаренко готовился усердно вместе со всеми. К нему подошел взводный и объявил: