Понятия не имею, в чем крылись корни той ненависти, но свелось все к тому, что муженек раскошелился на магический почтовый ящик, куда и присылал ежемесячное задание, а наведываться стал не чаще двух раз в год. Признаюсь, я вздохнула с облегчением. Нет, меня не страшило, что он вдруг потребует исполнения супружеского долга — да хоть бы уже потребовал, сколько можно-то, — просто я устала надеяться. Надеяться, что меня вот-вот отсюда заберут или хотя бы привезут весточку от родни, которая, кажется, совсем забыла о тихой девочке из клана Мареик. А так… не приезжает, ну и демон с ним. Значит, пора рассчитывать только на себя и выбираться самостоятельно.
Что я и сделала, пусть для этого мэтру Итану Гантраму пришлось героически погибнуть в чьей-то чужой постели.
— Госпожа Гантрам, вы в порядке? — прервал мои размышления голос Рэйнера, и я вскинула голову.
Оказалось, я так и сидела, постукивая ногтями по хрустальной креманке, чем, похоже, изрядно его достала. По крайней мере, с каждым «трынь» мэйн отчетливо морщился.
— Юта.
— Простите?
— Зовите меня Юта.
По мне, переход на более… личное обращение был вполне логичен. Во-первых, нам предстояло жить под одной крышей практически наедине — призрачные вредители не в счет. Во-вторых, мы уже лицезрели друг друга в самом затрапезном виде: он меня в сорочке, я его в овсянке. Ну и в-третьих, я никогда не мечтала стать одной из Гантрамов и после близкого знакомства с некоторыми представителями сего, как выразился мэйн, почтенного семейства предпочитала лишний раз не слышать это «Гантрам» по отношению к себе.
Было еще и в-четвертых — я здесь немного одичала и все эти политесы искренне считала излишеством.
Мэйн Рэйнер явно разгадал только эту последнюю причину и вновь скривился, но все же кивнул:
— Хорошо. Юта.
Ответной любезности и предложения называть его Вэлтеном, Джакобом, Александром или Готтфридом я не удостоилась. Зачем такая куча имен, если ими не пользуются? Ох, с какой бы радостью я звала его Готтфридом. «Милый Готтфрид, а не пойти ли вам к демонам», — ну просто музыка. Я пару раз мысленно повторила эту фразу и почувствовала себя героиней романа, которая отбивается от навязчивого ухажера…
В реальности же ни от кого отбиваться не пришлось — Рэйнер сам поднялся, чопорно кивнул и сообщил:
— Сегодня я осмотрюсь в кабинете, полистаю бумаги, вдруг найду что-нибудь интересное. — Я уже открыла рот, но он тут же вскинул руку, обрывая так и не начавшуюся речь: — Да-да, вы наверняка уже все там изучили, но могли по незнанию что-нибудь пропустить. Если понадобится ваша помощь, я позову. А пока удостоверьтесь, что ваши… друзья мне не помешают.
И с этими словами мэйн развернулся и помаршировал прочь, а я поняла, что еще чуть-чуть — и креманка в моей руке превратится в горку осколков.
Вот как такому помогать? Я же уже хотела честно сказать, мол, часть бумаг некроманта унесла к себе — ну, почти честно, потому что не унесла и не к себе, а оставила в лаборатории, где им и место, — но всего парой фраз Рэйнер умудрился опять вогнать меня в состояние бешенства. Пусть теперь повертится, ибо в кабинете нет ровным счетом ничего, кроме одного самого невинного дневника старика Гантрама и… ох, проклятье. Моего недописанного романа. Ну да ладно, это я переживу. Да и не докажет он, что приключения лихой контрабандистки Шанталь — моих рук дело.
Внутренний голос — должность сию в отсутствии Тильды, похоже, заняла моя врожденная совесть — твердил, что это нелепо и так я лишь оттягиваю миг освобождения от десятилетнего рабства, но что он понимал, этот голос? Не его только что обвинили в глупости и невнимательности.
Я оставила в покое несчастную креманку, глотнула воды и тоже поднялась. И в ту же секунду по дому разнеслось приглушенное «тук-тук-тук», а следом трехглавые часы, благополучно вернувшиеся из спальни мэйна в гостиную, завопили:
— Открой дверь, женщина!
***
— Аццо, открой, — в который раз взмолилась я, но ответа не получила.
И просила я открыть отнюдь не парадную дверь, в которую все так же кто-то настойчиво колотил, а кабинетную, за которой скрылся Рэйнер. Я и звала его, и стучала — тщетно. Его будто нарочно оградили от моего внимания… или просто хотели, чтобы незваного гостя встретила именно я.
— Открой дверь, женщина! — вновь заголосило каминное чудовище на три голоса, и я зарычала.
Демонов дом!
Всплеснув руками, я яростно пошагала к парадной двери, но, видимо, слегка перестаралась и топотала слишком громко, ибо, стоило достигнуть цели, как с улицы донеслась звонкая девичья трель:
— Простите за беспокойство, вы там? Я лишь хотела извиниться за папа. Дело в том, что в данный момент он пытается вас ободрать…
Я растерянно моргнула и невольно выпалила:
— Что?
Не сказать чтобы громко, но остротой слуха незваная гостья могла посоперничать с моим дедом, на любом расстоянии улавливавшим все ругательства в свой адрес, даже произнесенные шепотом или те, о которых ты едва успела подумать. Вот и эта… выдохнутое слово сквозь дубовую дверь услыхала. Летучая мышь, не иначе.
— Ох, как чудесно, что вы дома! — незнамо чему обрадовалась явно молоденькая девица. — Еще раз извините, но я просто не смогла его остановить. Как увидел кирсию, так словно с цепи сорвался. Я уж и оттаскивала его, и умоляла, но папа порой такой упрямый. Говорит, мол, все равно скоро отцветет, а так хоть польза будет…
Мне надоело слушать этот поток сознания через дверь и я, вздохнув и заранее сожалея о своей порывистости, потянулась к ручке.
Гостья и впрямь оказалась молоденькой, но отнюдь не юной девочкой. Скорее, девушкой в самом соку — рыжей как лисий хвост, звонкой как музыка ветра, изящной и хрупкой как древняя ваза и подозрительно улыбчивой. Такие становятся «жемчужинами сезона», кружат головы и коллекционируют разбитые сердца страстных вьюношей. А потом выходят замуж за обеспеченных господ вдвое старше и рожают новых рыжих, звонких и улыбчивых на зависть таким как я, безлико русым, тусклым и хмурым.
И Тильда меня называла хорошенькой? Похоже, мы обе слишком давно не выбирались в люди и не видели истинной красоты.
— Здравствуйте, — просияла незнакомка, словно ей сам император явился, и зачем- то разгладила и без того идеальную юбку нежно голубого платья. — Прошу прощения за вторжение, но…
— Думаю, на сегодня покаяний довольно, — перебила я.
Вовсе не из благородства, просто почувствовала, что еще одно «простите- извините» — и я начну драться. Гостья… раздражала. Так и хотелось захлопнуть дверь прямо перед ее носом, и плевать, кого там обдирает в нашем саду некий папа. И кстати, что еще за папа? Когда стало немодно правильно ставить ударение в словах? По-хайдски девица изъяснялась вполне внятно и без акцента, и только это клятое «папа» резало слух.
До меня вдруг дошло, что это может оказаться вовсе не степень родства, а имя, но тут гостья чуть отступила, открывая вид на подъездную дорожку, и всякие сомнения отпали. Огненно-рыжий мужчина лет сорока, увлеченно обдирающий бутоны кирсии с куста у самого крыльца, мог быть только ее отцом.
На нас он не обращал никакого внимания, а цветки осторожно складывал в огромную прозрачную склянку, которую трепетно прижимал к груди. Я удивленно хмыкнула и… переступила порог.
— Зачем ему кирсия? — спросила, с любопытством наблюдая за процессом «обдирания».
Насколько я знала, кусты были совершенно бесполезны. Расцветали по весне первыми, благоухали излишне сладко, так что голова кружилась, и угасали в первый же месяц. «Отличная метафора для жизни некоторых красоток, — пронеслась мысль. — Надо вставить в книгу о Шанталь».
Да, и обязательно ввести в сюжет рыжую девицу, которая говорит «папа» и беспрестанно извиняется.
— О, кирсия — невероятное растение, — заявила меж тем потенциальная соперница моей отважной героини. — У нас на родине на основе ее лепестков и пыльцы готовят множество лечебных снадобий. А еще считается, что каждый бутон — это след, оставленный отошедшей в иной мир душой. Кусты и растут-то в основном у кладбищ, но в Хамранте все иначе. Только возле вашего дома и нашли…
Видимо, глянула я на нее как-то особенно злобно, потому что гостья стушевалась и затараторила:
— Вы не подумайте, мы не собирались вламываться, даже ворот никаких не заметили. Просто гуляли, искали травы для папа, а он у меня как задумается, так и заблудиться может. Вот и очутились здесь, и кирсию увидели, и он…
— Да-да, — взмахнула я рукой, — сорвался с цепи.
— Простите…
Я прищурилась.
— Извините, — совсем сникла девица, но тут же встрепенулась. — Совсем забыла представиться! Прошу про… то есть… эм… Лена Эморри. А это мой отец…
— Который сам в состоянии представиться, — пробормотал мужчина, уткнувшись в банку и вдыхая аромат лепестков, отчего голос прозвучал гулко. — Аугуст Эморри, ваш новый доктор.
— Мой? — растерялась я, и Аугуст Эморри наконец поднял лицо.
Даже с высоты крыльца я разглядела, насколько оно грустное. Будто разум его круглые сутки бился над решением мировых проблем и никак не находил ответа, и осознание тщетности усилий печальной дымкой навеки заволокло зеленые глаза. Уголки губ опустились под тяжестью вселенских бед, а аккуратную рыжую бородку словно только для того и отрастили, чтобы скрывать горестно подрагивающий подбородок.
Впрочем, говорил доктор Эморри совершенно спокойно и, кажется, даже попытался улыбнуться, но чуть искривившийся рот положение не спас.
— Может, и ваш, — пожал он плечами. — Но вообще я открыл кабинет в Хамранте.
— Папа очень хороший врач, — не преминула вставить младшая Эморри, на что ее отец лишь поморщился:
— Лена…
— Правда-правда! И вы не слушайте эти сплетни, людям делать нечего, вот они и треплют языками, а проклятия никакого нет. Это, наоборот, благословение!
— Лена! — вновь попытался приструнить дочь доктор Эморри, но, похоже, эта девица не могла молчать дольше нескольких секунд.