Как будто бы ты, желтогрудая птичка,
Ко многим вселенским загадкам отмычка.
«Ты поиграй – я потоскую…»
Сыну Илюше
Ты поиграй – я потоскую
Под тихую твою игру.
Ну чем я, в сущности, рискую,
Живя на свете? Ну умру.
Но перед этим, перед этим
Наслушаюсь и нагляжусь
И со стихом, чтоб был он светел
И не банален, повожусь.
И струны тихие – подпитка.
Играй, пожалуйста, играй,
Чтоб вместо слов «страданье, пытка»
Произнесла сквозь слёзы: «Рай».
«Как удивительно: всё сделалось само…»
Как удивительно: всё сделалось само —
И зацвело само, и облетело,
И рассвело, позолотив трюмо
Зеркальное, и, просияв, стемнело.
Вот от поры цветущей – ни следа,
Но небо в куст растрепанный влюбилось
И, посылая чудный свет сюда,
Ни разу не запнулось и не сбилось.
«Я здешних мест жилец со стажем…»
Я здешних мест жилец со стажем.
Я так давно слилась с пейзажем.
Я примелькалась, я своя.
Наверно, здешние края
Жить без меня совсем не могут
И стать бессмертной мне помогут.
«Рассказать, что я делаю?..»
Рассказать, что я делаю? Время теряю.
Искупавшись в лучах, в тень густую ныряю,
Чтоб из тени в лучи золотые нырять.
О, как хочется время совсем потерять
И пожить ротозеем, зевакой, разиней,
Что балдеет весь день от бездонности синей.
«Если ты музыкант…»
Если ты музыкант, значит, должен любить тишину
И, её нарушая, испытывать должен вину,
А вернее, стремление быть на такой высоте,
Чтоб Господь подтвердил: это звуки те самые, те,
Что способны соперничать с музыкой той тишины,
Той бесценной, которой по воле твоей лишены.
«Снежинки, вас тоже родили…»
Снежинки, вас тоже родили. Вы пленные.
В нарядной одёжке, но хрупкие, тленные.
Вы так мельтешите, светясь и шурша.
И что ни снежинка – родная душа:
Того же мы роду, того же мы племени,
Летаем – и вдруг ни пространства, ни времени.
«Время детское…»
Время детское. Что ты? Куда ты?
Оставайся глядеть на закаты,
На оттенки в сезон листопада.
Погоди. Не прощайся. Не надо.
На плечах твоих лёгкое бремя
Палых листьев. Останься на время.
«Вход бесплатный, а выхода нет…»
Вход бесплатный, а выхода нет.
Разве смерть это выход? Спасенье?
Кабы знать, что потом воскресенье,
Новый шанс появиться на свет.
Кто придумал сию «благодать»?
Что за правила? Что за порядки?
Мне уже наступают на пятки
И регламент велят соблюдать.
«Но всего интересней о том…»
Но всего интересней о том,
Для чего не придумали слов.
Не хочу оставлять на потом
Эту область загадок и снов.
Я хочу поделиться – но чем?
Я опять прохожу – почему? —
Мимо животрепещущих тем,
Мимо смыслов, доступных уму,
Устремляясь к той сути, что меж
Слов отчётливых, найденных мной.
Я люблю эту узкую брешь.
Только ей доверяю одной.
«О, как надоело с земными делами возиться…»
О, как надоело с земными делами возиться,
Как хочется, взмыв высоко, от небес заразиться.
Их невозмутимостью, и тишиной, и покоем.
А вдруг, глядя сверху на землю, такое откроем!
Откроем, что надо давно изменить угол зренья
На тот, что был нужен Создателю в пору Творенья.
«Ох, как надоело с земными делами возиться!..»
Ох, как надоело с земными делами возиться!
Как хочется, взмыв высоко, от небес заразиться
Их невозмутимостью, их тишиной и свеченьем…
Постой-ка, а вдруг они тоже считают мученьем
Юдоль свою. Вдруг им так холодно и одиноко,
Что с завистью смотрит на землю небесное око —
Здесь есть кому плакать, и петь, и чудить, и смеяться.
А вдруг небу хочется с грешной землёй поменяться.
«Не стоит думать о плохом…»
Не стоит думать о плохом.
Коль можешь, обернись стихом,
День будний с нудной канителью.
Стихи всегда сродни веселью,
Улыбке, празднику сродни,
О чём бы ни были они.
«Меж двух огней, меж ярких…»
Меж двух огней, меж ярких, меж
Двух заревых садись, поешь.
Спокойно, весело, без спешки.
Нет за тобой погони, слежки.
И, хоть твои сгорают дни,
Но как пленительны они.
«Не думай о стрелках на здешних часах…»
Не думай о стрелках на здешних часах.
Ведь столько событий вон там, в небесах.
Такие великие там перемены:
Вот солнце возникло из облачной пены,
Вот вновь его облако заволокло.
Ну разве тебя это не увлекло?
«Ах, если бы Господь наш был философ…»
Ах, если бы Господь наш был философ,
Я б задала ему мильон вопросов.
Но он ведь не философ. Он – поэт,
Когда-то срифмовавший тьму и свет.
И, как нас эта рифма ни тревожит,
Он объяснить стихов своих не может.
«Ну а если я что и открыла, то настежь окно…»
Ну а если я что и открыла, то настежь окно.
Ни страны, ни вакцины, ни формулы не открывала.
Но зато как приветливо ветка в окно мне кивала,
Будто очень хотела со мной быть во всём заодно.
Всё же чем не открытие в царстве сует и тревог
В летних окнах распахнутых ласковый этот кивок.
«А до счастья ведь можно и не дорасти…»
А до счастья ведь можно и не дорасти.
Можно даже держать его крепко в горсти,
Можно целую жизнь с ним в обнимку ходить
И при этом тоскливые вирши плодить.
Можно день изо дня не сводить с него глаз
И не знать, что давно осчастливили нас.
«Но тень – ведь это тоже свет…»
Но тень – ведь это тоже свет
Или, по крайней мере, след
От света, что здесь жил недавно
И продолжает жить неявно
Инкогнито в самой тени,
Хоть всю картинку затемни.
«Ах, как весело между бездонностью этой и той…»
Ах, как весело между бездонностью этой и той
Между бездной, что снизу, и бездной светящейся, горней,
И не страшно, что время земное бежит всё проворней,
Если мы ограничены лишь глубиной, высотой,
Ну а значит, ничем. Ну а значит, не будет конца…
Боже, как ослепительна снежная эта пыльца!
«А потом, после всех этих лет…»
А потом, после всех этих лет, Ты куда меня денешь?
Где поселишь меня и во что меня, Боже, оденешь?
Разве может так быть, чтобы стала я вдруг беспризорной
После дивной зимы со счастливой снежинкой узорной,
После свежей листвы, дружно брызнувшей в мае из почек,
После стольких Тобой в тишине продиктованных строчек?
«Летучий снег, вводи нас в заблужденье…»
Летучий снег, вводи нас в заблужденье,
Нашёптывай, что ждёт нас наслажденье,
На лёгкий крест, на счастье намекай
И в трудности земные не вникай.
Зачем они тебе? Ведь ты не местный —
Ты вон откуда: облачный, небесный.
«Я и чёрный свой день ни за что не отдам…»
Я и чёрный свой день ни за что не отдам.
Я душой приросла даже к чёрным годам,
Даже к тем, что душили, стояли на вые.
Ведь они мною прожиты. Значит, родные.
Ну а если родные, то что же святей,
Что святей своих собственных хворых детей?
«Мгновенье задумалось и замечталось…»
Мгновенье задумалось и замечталось,
Ему и не бегалось, и не леталось.
Зачем торопиться – куда и к кому?
Ему так хотелось побыть одному.
Оно свои крылышки тихо сложило
И, медленно выдохнув, веки смежило.
«Ах, быть бы в силах…»
Ах, быть бы в силах, быть бы в полном праве
Творить в несуществующей октаве,
Чтоб надоевших нот не повторять.
Я и себя готова потерять,
Чтоб уловить неслыханное с лёту.
Но снова нажимаю ту же ноту.
Тетрадь третья ТЕРЯЮ ВСЁ И ВСЕМ ВЛАДЕЮ
«А слову не нравится быть одиночкой…»
А слову не нравится быть одиночкой.
Оно хочет стать предложением, строчкой
И к слову другому слегка прислониться.
Вон сколько их разных вместила страница.
И каждое хочет кого-то окликнуть,
И каждому хочется в душу проникнуть.
«И звук не разрушить, и свет не разрушить…»
И звук не разрушить, и свет не разрушить,
И цвет не разрушить, но видеть и слушать
Влюблённо, доверчиво и не дыша,
И чтоб обмирала от счастья душа,
От счастья, которое тоже, как мука,
Ведь ты не удержишь ни света, ни звука.