«Шлем героям-челюскинцам горячий большевистский привет. С восхищением следим за вашей героической борьбой со стихией и принимаем все меры к оказанию вам помощи. Уверены в благополучном исходе вашей славной экспедиции и в том, что в историю борьбы за Арктику вы впишете новые славные страницы…»
13 апреля 1934 г. «лагерь Шмидта» перестал существовать: все челюскинцы были переправлены героями-летчиками на Большую Землю. Кренкель отстучал ключом последнюю радиограмму — рапорт об успешном окончании эвакуации, погрузил на самолет М. И. Водопьянова свою рацию и в числе последних покинул льдину вместе с капитаном В. И. Ворониным и комендантом ледового аэродрома А. Е. Погосовым.
Н. Н. Стромилов вспоминает, что после челюскинской эпопеи не было в нашей стране, видимо, ни одного радиста — будь то военный или гражданский, молодой или умудренный житейским опытом, который не хотел бы хоть в чем-нибудь походить на Кренкеля. Сколько юношей мечтали «стать Кренкелем»! Такова была его популярность после этого исторического события во льдах Чукотского моря. Люди старшего поколения, пережившие 45 лет назад тревоги и радости челюскинской эпопеи, хорошо помнят, что она принесла Кренкелю также и почести: награждение вновь учрежденным орденом Красной Звезды и назначение на пост члена коллегии Главсевморпути при СНК СССР.
Но Кренкель по-прежнему оставался таким же непоседливым романтиком, как десять лет назад, его снова тянуло в белые просторы Арктики, самые далекие места, где почти не ступала нога человека. И уже на следующий год после завершения челюскинской эпопеи Кренкель снова в Арктике. В 1935 г. он на борту родного ему ледокольного парохода «А. Сибиряков» держит путь к нехоженой земле — к мысу Оловянный на Северной Земле в проливе Шокальского. Кренкелю было поручено построить там и возглавить полярную станцию. В его подчинении три молодых полярника, таких же энтузиастов Арктики: радист А. А. Голубев, метеоролог Б. А. Кремер и механик Г. Н. Мехреньгин.
Дружными усилиями экипажа парохода и полярников быстро поставили жилой дом и склад, выгрузили все имущество будущей полярной станции, и 4 сентября, послав прощальный гудок, «А. Сибиряков» отправился в обратный путь. На карте Арктики появилась еще одна точка — полярная станция «Мыс Оловянный» с персоналом в четыре человека — единственных жителей на всем обширнейшем архипелаге Северная Земля. На новую станцию возлагалась большая задача: информировать о состоянии льда и погоде в этом важном для полярного судоходства районе. Вскоре новая радиостанция послала в эфир свои позывные.
Зимовка не была легкой. Ведь четырем полярникам пришлось не только своими силами достраивать и вводить в эксплуатацию все хозяйство полярной станции, но и выполнять большой объем работ по радиосвязи, гидрологическим и метеорологическим наблюдениям. Кренкель во всем показывал пример своим подчиненным. Борис Александрович Кремер вспоминает: «Все у нас на станции было построено на абсолютном доверии — наш начальник никогда не проверял нашу работу. И делалось это отнюдь не от равнодушия. Ни в коем случае. Как пишет он сам, «имея таких замечательных товарищей, самой большой глупостью было бы командовать. Каждый отлично знал свои прямые обязанности»…»[4].
С наступлением светлого времени, в марте 1936 г., Кренкеля и Мехреньгина на самолете перебросили на остров Домашний с задачей расконсервировать полярную станцию. Здесь в 1930-1932 гг. базировались первопроходцы Северной Земли и покорители нехоженых земель — Г. А. Ушаков с тремя товарищами. После их отъезда станция действовала еще два года и в 1934 г. была законсервирована. Кренкелю и Мехреньгину пришлось основательно поработать физически, чтобы расчистить от снега и льда и привести в порядок дом и все хозяйство станции, и уже через три дня Кренкель мог передать по радио первую сводку погоды.
Если зимовка на мысе Оловянном прошла вполне благополучно, то летняя вахта на острове Домашний грозила закончиться трагически: Здесь не оказалось никаких свежих продуктов, а подходы к острову были скованы тяжелыми непроходимыми льдами. У Кренкеля и Мехреньгина началась цинга. Угроза вынужденной зимовки становилась все реальней. Как проинформировать руководство Главсевморпути? Кренкель дает на имя О. Ю. Шмидта такую радиограмму: «Начиная с середины июня подставки у обоих машин подвержены коррозии. Материалов для ремонта нет. Привет от Зандера…» Что хотел сказать этим Кренкель? Неопытный человек понял бы все буквально, но бывалый полярник Шмидт легко расшифровал истинное содержание радиограммы: две машины — это два полярника, подставки — их ноги, коррозия — болезнь, а какая именно — объяснила фамилия Зандера — он являлся участником экспедиции Г. Седова, умер от цинги и был похоронен в бухте Тихой. Шмидт хорошо знал характер Кренкеля и понял, что он и его товарищ действительно оказались в тяжелом положении, раз Кренкель решился послать такой тревожный сигнал.
Выручили капризы Арктики. Неожиданно подули ветры, с каждым днем все сильнее, лед пришел в движение, очистились подходы к острову, и 1 сентября к нему пробился «А. Сибиряков», высадил на смену пять человек зимовщиков и забрал Кренкеля с Мехреньгиным.
Пять месяцев жизни на острове Домашний — короткий срок (ныне на островных полярных станциях зимовщики живут по три года), но эти пять месяцев Кренкель считал самым сильным испытанием, пережитым им в Арктике, более сильным, чем жизнь в «лагере Шмидта» или на дрейфующей станции «Северный полюс».
Хочется привести один штрих, характерный для натуры Кренкеля. Когда он получил сообщение, что за ними высылают самолет, он просил отложить полет и сообщил, что будет ждать «А. Сибирякова», так как хотел дождаться смену, успеть подготовить хозяйство станции и лично передать его в полном порядке своим сменщикам. Он пошел на этот риск (ведь «А. Сибиряков» мог и не дойти до острова Домашний), чтобы выполнить долг чести полярника, которым он дорожил превыше всего.
Еще на острове Домашний Кренкель получил из Главсевморпути сообщение, что его кандидатура утверждена в качестве радиста на дрейфующую полярную станцию, которую собирались высадить на Северном полюсе. Поэтому, как только он вернулся в октябре 1936 г. на Большую землю, сразу же активно включился в подготовку к новой экспедиции, не излечившись еще от последствий цинги. Кандидатура его была бесспорной. О. Ю. Шмидт писал в 1937 г.: «Было ясно с самого начала, что радистом на дрейфующем льду может быть только один человек — Эрнст Теодорович Кренкель…».
Старый друг Кренкеля Борис Кремер уже много лет спустя, вспоминая это определение Шмидта, заметил:
— Отто Юльевич был не прав. Я считаю, что на льдине «Северный полюс» с успехом мог бы работать любой из полутора десятков передовых полярных радистов. По моему мнению, назначение Кренкеля следует расценивать как особую награду за его самоотверженную работу… И немного помолчав, добавил:
— Это, впрочем, мнение самого Кренкеля. Я сам слышал от него эти слова… Эрнст никогда не любил, чтобы его как-то особо выделяли из среды его коллег — полярных радистов.
Мы познакомились с двумя участниками будущей дрейфующей станции «Северный полюс». Каждый из них имел много несомненных достоинств и заслужил полное право и честь оказаться в числе избранников. Но все же не им предстояло выполнять ту работу, ради которой создавалась дрейфующая станция. Им предназначалась обеспечивающая роль: Папанину — хозяйственная сторона, Кренкелю — связь. Очень нужные и важные роли, но все же рассчитанные на помощь в выполнении научных исследований. Ведь дрейфующая станция создавалась для того, чтобы использовать дрейф ледяного поля для сбора важной научной информации. Такие задачи могли быть выполнены только учеными, специалистами в определенных областях знаний. И ученые смогли успешно справиться с ними только при помощи своих товарищей, выполнявших «обеспечивающую» роль. От радиста в таком коллективе может быть польза, если он будет регулярно передавать на Большую землю получаемые научными работниками информацию, а руководитель-хозяйственник должен заботиться о бытовых условиях участников, о жилье и питании, о надежности оснащения станции и его бесперебойной работе. Словом, труд каждого участника станции был очень нужен независимо от его роли — «обеспечивающего» или непосредственного исполнителя научной программы.
Третий и четвертый участники дрейфующей станции «Северный полюс» были ученые: океанограф Петр Петрович Ширшов и геофизик Евгений Константинович Федоров. Почему же на них пал счастливый жребий и почему именно они оказались достойнейшими из достойных? Это право они заслужили своей самоотверженной работой в Арктике, полученным опытом проведения научных исследований в полярных условиях и большими знаниями в избранной ими отрасли науки. Пришли они к этому различными путями.
Биографии Ширшова и Федорова на первом жизненном этапе мало чем отличались от биографий их сверстников — миллионов советских детей и юношей, получивших образование благодаря завоеваниям Великой Октябрьской социалистической революции.
Петр Петрович Ширшов родился в декабре 1905 г. в Екатеринославе (ныне г. Днепропетровск). Его отец в поисках работы еще в молодости покинул уездный Моршанск на Тамбовщине и обосновался в городе на Днепре, где поступил работать в железнодорожную типографию. Петру Петровичу тоже рано пришлось начать трудовую жизнь. Обучаясь днем в реальном училище, он с 13 лет начал работать вечерами в библиотеке городского отдела народного образования. В 1923 г. он вступил в комсомол и в том же году был назначен заведующим районным комсомольским клубом. В следующем году он поступил учиться на биологический факультет Днепропетровского института народного образования, затем перевелся на такой же факультет в Одессе и закончил его в 1929 г. Еще будучи студентом, он был зачислен в аспирантуру Днепропетровской биологической станции и специализировался по пресноводной гидробиологии. К этому времени относятся его первые научные работы, выполненные под руководством профессора Д. О. Свиренко. Он принимал участие в экспедициях, организованных для санитарно-биологического обследования рек Лугань и Самара в Донбассе, а затем Днепра, Южного Буга и Кодымы. В этих экспедициях он занимался изучением микрофлоры и водорослей. Результаты своих исследований он опубликовал в четырех статьях, напечатанных в трудах Академии наук УССР.