— И ты бы не верил… — в голосе жены прорвались слезы. — Позавчера ведь по твоей душе заупокойную звонил колокол.
— Это с какой же радости?! — возмутился он. — У кого-то в дурной голове бомкало?
— Потому что передали люди: убит Чигирин — снаряд настиг в лесах. Оплакивала я тебя, глаза опухли от горя и слез.
— А я за это время исхудал на бесхлебье, — прыснул он со смеху так, что слезы ее понемногу начали отступать.
— Все-таки обошлось, Михайло? — И Марина касается его лба, бороды, в которой утонуть можно.
— Выходит, обошлось, хотя и нелегко было, — не договаривает он, так как не любил все выкладывать о себе.
Марина знает об этом и не торопится расспрашивать: придет время — сам расскажет, еще будет и подтрунивать над собой, словно это случилось не с ним, а с кем-то другим.
— Ты уже с автоматом пришел?
— С автоматом.
— Скоро, наверное, и с пушкой притащишься?
— С пушкой — вряд ли, — успокоил ее муж. — Это уж наш Григорий где-то с нею днюет и ночует.
— Хотя бы живым вернулся, — и все материнские тревоги-печали проснулись в душе Марины.
И успокоить ее нечем: правды не знаешь, а врать не станешь. Чигирин, как в давние года, устами касается ее бровей, ресниц, а руками успокаивает ослабевшие плечи, которые выдержали все на себе, но начали сгибаться.
— Не надо, жена, не надо.
— Он же у нас единственный.
— И ты у меня одна-единственная с первого и до последнего дня. Помнишь, как мы ранней-ранней весной встретились в монастырском лесу? Тогда пробивались подснежники. И парочку их я тебе вплел в косу…
Как марево где-то на краю земли, заколебалось прошлое с нераспустившимися подснежниками, которые все же цвели для них и в памяти не осыпались.
— Не забыл их? — И Марина как будто вошла в тот туманный лес, где встретились их молодость и любовь.
— Не забыл, потому что они, считай, были твоими чарами, — снова подсмеивается муж.
— Господи, как это давно было: и молодость, и подснежники, и твое лукавое слово, будто я самая красивая.
— И поныне ты самая красивая для меня, хоть и до сих пор не распрямила бровей. У тебя, когда не сердишься, ни одной морщинки не найдешь, а я уже весь седой, словно дед-мороз: так меня теперь и называют партизаны.
— Что же это приготовить моему деду-морозу? — Маринин голос зазвучал теми бархатными тонами, которые он так любил.
— Ничего не готовь, ведь скоро уходить.
— Но ты зачем-то пришел?
Чигирин хмыкнул:
— Чтобы тебя увидеть…
— И чего-нибудь взять, — насмешливо подсказала Марина, разве ж она не знает своего мужа?
— И чего-нибудь взять, — соглашается он. — Но главное — это на тебя поглядеть. Веришь, никогда, даже в молодости, не скучал по тебе, как теперь.
— Ври, ври! Разве мне впервой такое слышать? Что-нибудь другое придумал бы, — еще больше успокаивается жена, разве ж ее лукавый муж не знает, как успокоить? — Чего тебе надо?
— Хлеба нет у нас, а у тебя, слышу, свежим пахнет.
И Марина снова загрустила:
— Напекла же вам хлеба, со слезами напекла. Думаю: тебя уже нет, а кто-нибудь из партизан все равно наведается. И свечку зажгла на твоем хлебе… Это вы подбили машину с тем бароном, что приехал землю себе отмеривать?
— Выходит, мы.
— И ничего вам после этого?
— После этого ринулись в леса каратели на четырех машинах с двумя пушками.
— И как же? — затаив дыхание, прижалась к своему такому родному и такому чудному мужу. Разве ж она нажилась вдосталь с ним? Вот нагореваться нагоревалась.
— Встретили их как надо. Возвращались они уже на одной машине.
— Много у них машинерии, много, — и перед ее глазами проходит то чужое железо, которое несет только смерть.
— Однако скоро поменьше станет у них и машинерии, и еще чего-то; когда идешь за чужой головой, неси и свою.
И замолчали. Он еще раз увидел последнюю стычку с карателями, еще раз прикинул в мыслях, где и как достать взрывчатку, детонаторы. А Марина с грустью думала: разменял муж шестой десяток, а покоя нет и недели. Другие, смотри, молодые, здоровые отлеживают себе бока в теплых углах, а этот нигде не согреет места.
— Чего же тебе поесть дать?
— Какого-нибудь борща, хоть оскомистого, подогрей, а я на минутку сбегаю к Владимиру. Как он там?
— Все еще в кузнице возится. Только зачем тебе ночью тащиться и людей беспокоить?
— Дело есть. Я скоренько. Готовь борщ и не унывай. — Подошел к окну и, покряхтывая, начал выбираться из хаты. Что ты сделаешь с оглашенным?
Подворье младшего брата Владимира было рядом с его двором. И вот, не выходя на улицу, он перелез через плетень и огородом добрался до опрятной, как будто в беленькой сорочке, хаты. Спросонья гавкнул Рябко, но, узнав голос Чигирина, замолк, ударив хвостом о пересохшую конуру. Настежь распахнулось окно.
— Кто там по ночам шатается? — густым басом спросил Владимир, который, видно, еще не спал.
— Это я.
— Ты? — удивился брат, высунув в окно не меньшую, чем у Михайла, бороду, — и уже радостно: — Воскрес?
— Как видишь.
— Так заходи скорее.
Еще на пороге Владимир могучими ручищами молотобойца сжал в объятиях брата, поцеловал и потащил в дом, где в темноте одевалась его жена.
— Жинка, слышишь — Михайло снова обманул костлявую! — И к брату: — Это в который же раз ты воскресаешь?
— А я не считал, — улыбнулся Чигирин.
— Пожалуй, в пятый? Вот давай напомню, если ты забыл.
— Что ты мелешь, Владимир! — возмутилась Христина. Одевшись, она подошла к деверю, прижалась к нему, вытирая рукой ресницы. — Уж мы с Мариной наплакались и в твоей, и в нашей хате… Ой, Михайло, Михайло…
— Еще и до сих пор у нее под глазами слезы не высохли, — сострил Владимир и начал раздувать в печи огонь. — Вечерять будешь?
— Спасибо.
— Так зачем же тогда пришел ночью? Только хату нахолодить? Чтобы только разбудить нас?
— Владимир, как тебе не совестно! — чуть не застонала Христина. Она все еще не могла привыкнуть к таким разговорам братьев.
— Не слушай, жинка, его, а сразу жарь яичницу прямо из целого яйца, — шутливо бросил муж.
— Что ни слово, то золото. Вот по ком плачет кино горькими слезами. — Христина поставила каганчик на стол и начала поправлять одеяла на окнах. Потом, опечаленная, стала против деверя, — Как же ты, Михайло, в такое время?
— Часом с квасом, а порой с водой.
— А больше всего с бедой, — помрачнело ее доброе лицо, ее добрые очи. — Воюешь?
— А он иначе не может, чтобы не умирать и не воскресать, — снова не выдержал Владимир. — Христос один раз воскрес, а он — пять раз, потому что техника теперь иная. Ставь, жена, четверть на стол.
— Не надо, Владимир, мне ведь скоро идти.
— Тогда зачем было приходить? — будто шутит, а на самом деле печалится брат.
— Чтобы ты мне сковал одну штуковину. Такого кузнеца, как ты, надо поискать.
— Если сумею, скую, — усаживает брата за стол. — Железа теперь хватает. Что там у тебя?
— Надо смастерить такую лапу, чтобы костыли вытаскивала на железной дороге. Знаешь, какую?
— Отчего не знать? — и Владимир подвинулся поближе к брату, понизил голос: — А ты думаешь, что наши все-таки победят фашистов, даже со всей их техникой?
Чигирин глянул, казалось, не в глаза, а в душу брата:
— Победим! Непременно победим! Сломаем и проклятый фашизм, и его окаянную машинерию.
— А я, брат, не верю в это… Сам подумай: что ваша лапа против такой страшной силы? Да и немцы уже трубят, что они до самой Москвы докатились.
Придерживая бороду рукой, Владимир поднялся, вышел из хаты и через какую-то минуту вернулся с двумя увесистыми самодельными лапами.
— Тебе такие нужны?
Михайло удивился:
— Где ты их, такие хорошие, достал?
— Спасибо, что похвалил. Приходили такие ж, как ты, из соседнего района. Левка Биленка помнишь?
— Помню.
— Вот он как-то прибился с напарником ко мне. Тоже партизанит.
— А где? — Михайло так и потянулся с надеждой к брату.
— Разве он об этом скажет? Но думаю — в монастырском лесу: проговорился о парной. Ведь она там стояла. Сковал я им две лапы, а потом еще две: думаю, может, и моему старшему брату они на что-нибудь сгодятся.
Старший покачал головой:
— Так ты ж не веришь, что мы победим?
И тогда Владимир строго ответил:
— Верить не верю, это правда, а жить должен честно и умереть должен честно.
Михайло обнял брата, потом его жену и тихо вышел из хаты. Марина уже ждала мужа возле ясеней. Услыхав его шаги, вздохнула, открыла дверь.
— Иди, а то уж и борщ остыл. А ты какими-то железяками разжился?
— Да, разжился.
И только они сели за стол, как кто-то тихо стукнул в окно.
— Ой, лишенько! — вскрикнула Марина, а Михайло схватился за автомат. — Что же делать?
— Подожди немного, — успокоил ее муж. — Может, это Владимир еще какую-нибудь железяку несет?
И снова стук в раму.
Михайло сделал шаг к окну, но Марина порывисто стала напротив него.
— Не ходи! Лучше я гляну. — Она подошла к окну, вглядываясь в темень, наклонилась к подоконнику — и застонала.
— Что там? — быстро поднял автомат Михайло.
— Ой! Григорий!
— Какой Григорий? — не может сразу понять он.
— Наш! — И Марина не идет, бежит в сени, открывает наружную дверь, всхлипывает и заходит в хату, припадая к плечу Григория. — Ой, сыну, дитя мое! Как же ты?
— Вот видите — живым добрался до вас. — Григорий снял с плеча винтовку, поставил в угол и, как отец, добавил: — Не плачьте, не надо.
И Чигирин, волнуясь, сделал шаг вперед.
— Здорово, сынок.
— О, и тато наш есть!
— А отчего это мне не быть? — обнимается и целуется с сыном.
— Думалось, что вы или в эвакуации, а скорей в партизанах.
— Он и есть в партизанах, — с гордостью подтвердила Марина. — Вот только что из леса пришел за харчами. Все до макового зернышка повытаскает, помяни мое слово.
— А вот макового зернышка и не трону. А ты как, сыну? Бежал, только пятки сверкали?