— Никита! — кричит он. — Чай у нас есть?!
— Никак нет, ваше благородие, весь вышел.
— Сходи, возьми осьмушку. — Он достаёт из-под подушки новенький кошелёк и даёт Никите деньги.
Никита идёт за чаем. Александр Михайлович продолжает свои размышления, и пока Никита вернулся с чаем, барин уже успел снова уснуть.
— Ваше благородие, ваше благородие! — шепчет Никита.
— Что? А? Принёс? Хорошо, я сейчас встану… Давай одеваться.
Александр Михайлович ни дома, ни в училище никогда не одевался иначе, как сам (исключая, разумеется, младенческого возраста), но, получив в своё распоряжение денщика, он в две недели совершенно разучился надевать и снимать платье. Никита натягивает на его ноги носки, сапоги, помогает надевать брюки, накидывает ему на плечи летнюю шинель, служащую вместо халата. Александр Михайлович, не умываясь, садится пить чай.
Приносят литографированный приказ по полку, и Стебельков, прочитывая его от первой строчки до последней, с удовольствием видит, что его очередь идти в караул еще далеко. «А это еще что за новости?» — думает он, читая: «В видах поддержания уровня знаний господ офицеров, предлагаю штабс-капитану Ермолину и поручику Пётрову с будущей недели начать чтение лекций — первому по тактике, а второму по фортификации. О времени чтения, имеющего происходить в зале офицерского собрания, будет мною объявлено особым по полку приказом». «Ну, вот уже это бог знает что: ходить слушать тактику да фортификацию! — думает Александр Михайлович. — Мало они в училище надоели! Да и ничего нового не скажут, будут читать по старым запискам…»
Прочитав приказ и кончив пить чай, Александр Михайлович приказывает Никите убрать самовар и садится набивать папиросы, продолжая бесконечные размышления о своём прошлом, настоящем и будущем, которое сулит ему если не генеральские, жирные, то по крайней мере штаб-офицерские, густые эполеты. А когда все папиросы набиты, он ложится на постель и читает «Ниву» за прошлый год, рассматривая давно уже пересмотренные картинки и не пропуская ни одной строчки текста. Наконец от долгого лежанья и чтенья «Нивы» у него начинает мутиться в голове.
— Никита! — кричит он.
Никита вскакивает с постланной на полу передней у печки шинели, служащей ему постелью, и кидается к барину.
— Посмотри, который час… Нет, лучше дай мне сюда часы.
Никита бережно берет со стола серебряные часы с цепочкой из нового золота и, подав их барину, снова удаляется в переднюю на свою шинель.
«Половина второго… Не пора ли идти обедать?» — думает Стебельков, заводя часы бронзовым ключиком, который он только что приобрёл и в головке которого вставлена маленькая фотографическая картинка, видимая в увеличенном виде, если рассматривать ее на свет. Александр Михайлович смотрит картинку, прищурив левый глаз, и улыбается. «Какие славные штучки нынче делают, право! И как ухитряются… в таком маленьком виде? — приходит ему в голову. — Однако нужно идти…»
— Никита! — кричит он.
Никита появляется.
— Давай умываться.
Никита приносит в комнату некрашеный табурет с поставленной на нем лоханкой и рукомойником. Александр Михайлович начинает умываться. Чуть только касается его рук ледяная вода, он вскрикивает:
— Сколько раз я тебе, болван, говорил, чтобы ты оставлял воду на ночь в комнате! Ведь этак рожу заморозишь, дурак.
Никита молчит в полном сознании вины и усердно подливает воду на ладони рассердившегося господина.
— Сюртук вычистил?
— Точно так, ваше благородие, вычистил, — говорит Никита и подаёт барину висевший на спинке стула новенький сюртук с блестящими золотыми погонами, украшенными цифрой и одной серебряной звёздочкой.
Прежде чем надеть его, Александр Михайлович внимательно рассматривает тёмно-зелёное сукно и находит пушинку.
— Это что такое? Это разве значит чистить? Так ты исполняешь свои обязанности? Пошёл, дурак, почисть еще.
Никита идёт в переднюю и начинает извлекать из щётки, при помощи сюртука, звуки, известные под названием шурханья. Стебельков, при помощи складного зеркала в жёлтой деревянной оправе и pommade hongroise [венгерской помады], начинает доводить свои усы до возможного совершенства. Наконец усы приведены в полный порядок, а шурханье в передней всё еще продолжается.
— Давай сюртук, не до второго же пришествия будешь ты его чистить… Еще опоздаешь из-за тебя, дурак…
Он внимательно застёгивает сюртук, потом надевает саблю, калоши, шинель и выходит на улицу, гремя ножнами по мёрзлым доскам тротуара.
Остальная часть дня проходит в обеде, чтении «Русского инвалида», разговорах с товарищами о службе, производстве, содержании; вечером Александр Михайлович отправляется в клуб и мчится «в вихре вальса» с майорской дочерью. Он возвращается домой поздно вечером, усталый, с лёгким опьянением от нескольких рюмочек, выпитых во время вечера, но довольный… Жизнь разнообразится только учениями, караулами, летом лагерями, иногда манёврами и редко лекциями по фортификации и тактике, которых нельзя не посещать. И тянется она годами, не оставляя на Стебелькове никаких следов; только цвет лица меняется, да лысинка начинает пробиваться, да вместо одной звёздочки на погонах появляются две, потом три, потом четыре…
Что же делает в это время Никита? А Никита большей частью лежит на своей шинельке у печки, вскакивая на беспрестанные требования барина. Утром у него довольно работы: нужно затопить печь, поставить самовар, принести воды, вычистить сапоги, платье, одеть барина, когда встанет, вымести комнату, прибрать ее. (Правда, последнее не требует много времени: вся мебель в комнате состоит из кровати, стола, трех стульев, этажерки и чемодана.) Все ж таки есть для Никиты хоть призрак дела.
После ухода барина начинается бесконечный день, состоящий почти в обязательном ничегонеделанье, и прерывается только походом в казарму за обедом с ротной кухни. Живя еще в казарме, Никита научился немного чеботарить: класть заплатки, подкидывать подмётки, набивать подборы. Переселившись к Стебелькову, он вздумал было продолжать своё ремесло, пряча мешок за двери в сенях, как только раздавался стук в двери. Барин, несколько дней замечавший, что в передней сильно пахнет чёрным товаром, доискался причины запаха и задал Никите жестокую головомойку, после чего приказал, «чтобы этого никогда не было». Тогда Никите осталось только лежать на своей шинельке и думать. И он лежал на ней и думал целые вечера, засыпая под конец до той минуты, когда раздавался стук в двери, возвещавший приход барина; Никита раздевал его, и скоро маленькая квартирка погружалась во мрак; офицер и денщик спали.
Гудит и завывает ветер, бьёт хлопьями снег в окно. И кажется он спящему прапорщику Стебелькову громом бальной музыки; видит он во сне ярко освещённую залу, такую, какой никогда не видал, полную незнакомого ему разодетого народа. Но он не чувствует себя смущённым, а напротив — героем вечера. Тут и знакомое ему общество; оно относится к нему не так, как до сих пор, а с каким-то восторгом: полковник, вместо того чтобы подать ему два пальца, жмёт ему руку обеими толстыми руками; майор Хлобущин, всегда косо смотревший на его ухаживанье за дочкой, сам подводит ее к нему, смиренно кланяясь.
Что он сделал великого, за что его возносят, он не знает, но что-то он сделал, это несомненно. Он смотрит на свои плечи и видит на них генеральские эполеты. Музыка гремит, пары несутся, и он сам несётся куда-то все дальше и дальше, всё выше и выше. Блестящая зала далеко от него и кажется ему уже только маленькой светлой точкой. Вокруг него множество людей в разных мундирах; все спрашивают его приказаний. Он не знает, о чем они спрашивают, но отдаёт приказания, ординарцы мчатся к нему и от него. Гром пушек слышен вдали; звучат марши; полки идут за полками. Всё движется куда-то вместе с ним; пушки гремят ближе, и Стебелькову становится страшно. «Убьют!» — думает он. И страшный крик раздаётся со всех сторон; бегут на него странные, уродливые и свирепые люди, каких он никогда не видывал. Они всё ближе и ближе; сердце Стебелькова сжимается невыразимым ужасом, какой бывает только во сне, и он кричит: «Никита!»
Гудит и завывает ветер, бьёт хлопьями снега в окно. И кажется он спящему Никите настоящим ветром, непогодою. Снится ему, что лежит он в своей избе, один; около него нет ни жены, ни отца, никого из семьи. Он не знает, как он попал домой, и боится, не убежал ли он из полка. Чудится ему, что за ним наряжена погоня, и чувствует он, что она близко, и хочет он бежать и спрятаться куда-нибудь, но не может шевельнуть ни одним членом. Тогда он кричит, и вся изба наполняется людьми; всё деревенские знакомые, но лица у них какие-то чудные. «Здравствуй, Никита, — говорят ему. — Твоих, брат, никого нету, всех бог прибрал! Все померли. Вот они, глянь-ка сюда!» И Никита видит всю свою семью в толпе: и Иван, и жена, и тётка Парасковья, и ребятишки. И понимает он, что хотя они стоят вместе со всеми, но уже мёртвые, и все деревенские тоже мёртвые: оттого они так чудно и смеются. Идут они к нему, хватают его, но он вырывается и бежит по сугробам, спотыкаясь и падая; за ним гонятся уже не мёртвые, а прапорщик Стебельков с солдатами. И он бежит всё дальше и дальше, а прапорщик кричит ему: «Никита, Никита, Никита!..»
— Никита! — действительно кричит Стебельков.
Проснувшийся Никита вскакивает и ощупью идёт в комнату, шлёпая босыми ногами.
— Что ты, черт тебя возьми, смеёшься надо мной, что ли? Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты клал около меня спички! И дрыхнет как, болван! Полчаса зову, не дозовусь. Дай огня!
Заспанный Никита шарит по столу и окнам и находит спички. Он зажигает свечу, вставленную в медный позеленевший подсвечник, и, щурясь, подаёт ее барину. Александр Михайлович выкуривает папироску, и через четверть часа офицер и денщик снова спят глубоким сном.
1880 г.
Красный цветок
Памяти Ивана Сергеевича Тургенева